Читать «По эту сторону истории. В защиту другой историографии» онлайн

Мне кажется, что забвение представляет исторический интерес, поскольку мы имеем дело с формой потенциальности и виртуальности, с формой еще не реализованных возможностей, с переносом возможных действительностей, которые могут быть актуализированы в любой момент, в сферу неактуальности. В этом отношении забвение оказывается сопряжением актуальности и потенциальности, действительности и возможности.

Таким образом, культурное забвение – это практика, а именно практика деактуализации. И в качестве практики культурное забвение вовсе не является дефицитом, не обозначает потерю и не указывает на стирание из памяти, но позволяет тематизировать установление и конструирование исторических действительностей. В этом отношении виртуальность забвения всегда сопряжена с виртуозностью забвения.

Айсберг истории

Я позаимствовал метафору айсберга истории у Поля Вейна379. Лишь верхушка этого айсберга видна на поверхности воды, остальное же пребывает под водой – оно забыто, но ни в коем случае не исчезло380. Эта метафора позволяет понять, что отношения между культурной памятью и забвением не являются чем-то дихотомическим, взаимоисключающим. Забвение не противоположно припоминанию. Скорее, и то и другое суть способы конституирования знания и действительности, которые, несомненно, тесно связаны друг с другом и не должны так запросто противопоставляться друг другу, как это принято. Культурное забвение – это форма не-репрезентативности, в которую уже заложена сама память о забвении.

Это заставляет также усомниться в аргументах второго «несвоевременного размышления» Ницше, считающегося чем-то вроде канонического текста литературы забвения381. С размышлениями Ницше возникают по крайней мере две трудности.

Во-первых, после Шоа мы уже не можем говорить о связи между историей и забвением так, как это делал Ницше. Мы больше не живем в той «истории», в которой жил Ницше, и поэтому должны иначе обращаться с забвением382.

Во-вторых, Ницше, отстаивая важность забвения, упускает из виду реальный потенциал этой практики. Согласно Ницше, трагедия человека заключается в том, что он «не может научиться забвению и что он навсегда прикован к прошлому»383. При этом, однако, он придерживается несколько упрощенного представления о забвении, поскольку оно приравнивается к стиранию, к полному и безвозвратному исчезновению содержания памяти. Но забвение не есть, как убежден Ницше, нечто неисторическое384. Забвение – это такой способ обращения с прошлым, при котором его содержание перемещается в некую область виртуальности и не-актуальности, но хранится там и остается доступным как потенция.

Опровергнуть Ницше можно, обратившись, например, к идее Тильмана Бендиковского. Следует составлять не только каталог памятных мест, но и каталог мест забвения – не только lieux de mémoire, но и lieux d’oubli. Там и обретаются все эти формы – культурные формы желания и необходимости забыть, формы разрушения и тихого угасания, исчезновения и постепенного растворения. Травмирующий опыт занял бы здесь место рядом с формами вытеснения385, цензуру следовало бы упомянуть вместе с уничтожением текстов и изображений или разрушением архивов и библиотек; переименование улиц и городов стало бы в один ряд с демонтажем памятников, умирание традиций – с исключением определенных явлений из канона знания386. Подобный каталог, кстати, ясно продемонстрировал бы единство различий между вспоминанием/забвением как взаимодополняющими феноменами.

В большинстве случаев, однако, процесс культурного забвения протекает гораздо менее драматично, чем в названных примерах. Ведь Ницше тоже упустил из виду, что все рискованное предприятие истории следует понимать как проект, призванный предать забвению весомую часть прошлого, то есть погрузить большую часть этого гигантского айсберга под воду.

Забвение как предоставление возможности

Отношения между забвением и знанием (или незнанием) содержат возможности для динамизации. Существуют различные темпоральные модальности для работы с не-знанием: можно понимать ослабевающее знание прошлого как забвение, незнание собственного настоящего классифицировать как радикальное неведение (я знаю, что я ничего не знаю), а незнание будущего определять как неосведомленность387.

Поэтому для историка представляет интерес то, как различные исторические культуры справляются с незнанием. Традиционалистские культуры обычно стремятся установить преемственность через памятование и не допустить разрыва с прошлым. Забвение же, возможно даже намеренное, производит различения и дисконтинуальности, а значит, хочет разорвать эту связующую с прошлым нить, чтобы набрать темп. Поэтому вопрос о степени самодинамизации исторических культур может быть поставлен лишь при более пристальном рассмотрении форм темпорализации не-знания. Является ли оно в большей мере не-знанием будущего (неосведомленностью), которое продиктовано желанием не утратить связь с прошлым, или же это, наоборот, незнание прошлого (забвение) с целью обрести будущее?

Опираясь на Мориса Хальбвакса, Ян Ассман определяет изменение социальных и культурных рамок как условие, способствующее забвению. «Прообраз, или первичная сцена, такого изменения рамок, способствующего забвению, – это путешествие в чужую страну, пересечение границы. Ребенок забывает своих родителей, гонец – свою весть, принц – свое благородное происхождение, душа – свою небесную родину, ибо ничто в новом мире не оберегает память и не хранит воспоминаний. Воспоминание утрачивает связь с исходными рамками, становится нереальным и исчезает»388. Согласно Ассману, мы имеем дело с изменением социокультурной действительности, которое приводит к тому, что все, сопряженное с прежней реальностью, забывается. Новые реалии и новые рамочные условия, таким образом, влекут за собой забвение389.

С исторической точки зрения интересно, однако, и обратное: не порождает ли преднамеренное забвение при определенных обстоятельствах новые реальности? Тогда забвение способствовало бы освобождению от времени, вневременности390, которая в некоторой мере необходима для того, чтобы вообще иметь возможность действовать. Таким образом, различие между припоминанием и забвением приводит к эмерджентности на процессуальном уровне, высвобождая исторически действенную динамику.

Забвение может использоваться как вспомогательная стратегия, как форма диссоциации ассоциации: исторические нарративы нацелены прежде всего на связывание и упорядочение, они призваны сформировать из хаотичного, крайне спутанного множества бессвязных событий связное последовательное повествование, которое – в любом культурном контексте – обретает смысл для конкретного настоящего. Такие связи-ассоциации делают прошлое управляемым. Диссоциация – в том числе в форме забвения – разрушает эту связность, взрывает исторический нарратив и позволяет ре-комбинировать его391.

В Средние века и в период раннего Нового времени существовали многочисленные стратегии противодействия катастрофе забвения. В принципе, все попытки сохранения традиций и почитания прошлого служат именно этой цели – предотвратить забвение некогда известного и тем самым спасти коллективную идентичность.

Исходя из этого, можно выделить четыре формы забвения392.

1. Желание забыть – намеренное и главным образом политически мотивированное уничтожение прошлого в духе damnatio memoriae393, практика, применяемая по сей день, особенно при смене политической системы. Пространство такого забвения может быть расширено, если карательному забвению должен быть предан не только конкретный человек, но речь идет и обо всех формах замалчивания и сокрытия прошлого. Ведь, как показала история XX века, damnatio memoriae может коснуться и собственной истории, которая стала позором и которую хотелось бы стереть.

2. Предписанное забвение обычно связано с приказанием забыть, например в форме амнистии, которая дает шанс новому политическому и историческому началу394. Греческий корень этого слова уже указывает на возможность деактуализации, поскольку a-mnesia означает не забвение или стирание из памяти, а, скорее, бес-памятство [Nicht-Erinnerung], то есть табу на припоминание дурных событий из прошлого395. Однако тем самым ясно дается понять, что ни само дурное прошлое, ни память о нем не исчезает. Речь, скорее, о том, что влияние этого прошлого на настоящее и будущее должно быть минимизировано посредством умолчания396. Такая форма амнистии хорошо знакома из опыта мирных договоров. В Вестфальском мире 1648 года, например, использовались соответствующие формулы забвения, но не с позиции победителя, проявляющего милость к побежденному, а исходя из единодушия всех участников войны – с тем чтобы в настоящем предать забвению злодеяния