Читать «Сибирский Ледяной поход. Воспоминания» онлайн

что польские начальники эшелонов по линии железной дороги вообще не вели себя заносчиво, грабительски к чужим паровозам не относились, щадя, конечно, в первую очередь не свою честь (об этом в то время вряд ли кто из союзников думал), а те же «животишки»[171].

Поляки помимо Славгорода несли охранную службу и на юге от Новониколаевска до Барнаула и Бийска включительно.

Перед выводом из Барнаула польского гарнизона в городе вспыхнуло восстание рабочих, поддержанное извне бандами партизан. Поляки едва унесли оттуда ноги. Теперь они, польские эшелоны всей дивизии генерала Чума{66}, сосредотачиваются к Новониколаевску, и пока что особого беспокойства в их частях не заметно — видимо, тверда еще надежда на безмятежное продвижение. Единственно, чем польское командование недовольно — это подчинением их чешскому командованию в лице генерала Сырового[172]{67}.

Чешское командование использовало свое право в полной мере, поставив польскую дивизию в арьергарде.

В разговоре с полковником Румша мне удалось установить, что командование польской дивизии отлично понимает, что по обстановке безусловно правильней держать польские части в хвосте: их выход на магистраль требовал время и невозможно было ожидать их выход вперед чешских эшелонов, но по пути нашего следования мы слышали от рядовых начальников польских эшелонов сетования на самоуправство будто бы чешского высшего командования, прикрывающего свои распоряжения санкцией всемогущего верховного комиссара генерала французской службы Жанена…

28. XI–11.XII

На станции Тутальская нам удалось довольно благополучно переменить вагон командарма на более поместительный и комфортабельный: адъютанты высмотрели на этой станции в беженском эшелоне, стоящем в тупике и без паровоза, пульмановский вагон первого класса, где помещался инженер-путеец, начальник одной из дорог района Екатеринбурга, со своей семьей.

Инженер безропотно согласился обменять вагоны, и в течение получаса все было закончено к общему удовольствию. Я, безусловно, сомневаюсь, чтобы другая сторона охотно шла на эту мену, но подчиниться вседовлеющей власти надо было. Как всегда в этих случаях, дамская половина поворчала немного на самоуправство военщины, но мы все же были и не только господами положения, а в некотором роде проливали кровь за отечество, а инженер был попросту пассажиром…

В новом вагоне мы все разместились очень хорошо, так сказать, на широких квартирах: я получил отличный полусалон-купе для своего кабинета и не должен был ютиться на пассажирских скамьях. Это тем более было необходимо сделать, что накануне мне в купе поместили огромный сундучище, полный денежных знаков. На рынке эти знаки не пользовались никаким авторитетом, но все же их надо было иметь и время от времени снабжать ими части армии, иначе будет открытый грабеж.

Ни подсчета суммам, ни особого контроля над их расходованием завести не удалось: просто, по мере надобности из сундука выдавались знаки, бралась расписка, которая водворялась на место исчезающих кредиток.

Надеюсь, что меня скоро опустошат, а генерал Войцеховский надо мной подтрунивал, что никто этой бумагой не интересуется и что она годна лишь на обклеивание стен в злачном месте.

29. XI–12.XII

На станции Юрга между польским эшелоном и беженскими кладбищами произошел целый ряд недоумений при использовании паровозов местного депо. Я попытался примирить столь различные и в то же время столь насущные интересы, но это не совсем мне удалось. Нужно время, а главное добрая воля, а ее-то и не было: каждый за себя и никто за общее дело.

Возможно, что придется вернуться к этому вопросу: очень уж страсти с обеих сторон разыгрались…

30. XI-13.XII

Наконец мы вкатились на станцию Тайга — гнездо братьев-разбойников, как после ареста Сахарова звали Пепеляевых. На станции прекрасный порядок, никаких скоплений составов: чехи уже все прокатились дальше, поляки еще не успели прийти сюда. Только одиночные эшелоны наших особо расторопных начальников проскочили, потому-то и порядок здесь поразительный.

Наш эшелон вошел на станцию непосредственно к вокзалу, на первый путь тихо, осторожно прощупывая обстановку. Было раннее утро, и все еще спали. Не спал только Пепеляев: не успел наш поезд остановиться, как в вагон явился адъютант Пепеляева и попросил от имени своего патрона свидания с Войцеховским. Был принят, и между ними в моем присутствии произошел приблизительно такой разговор.

Тема, конечно, арест Сахарова: Пепеляев защищал свою весьма шаткую позицию и настаивал на своем праве арестовывать неугодных ему начальников, вредных общему делу. Войцеховский стоял на более твердой позиции — кто может быть критерием, мерилом, градусником всех распоряжений и прочих шагов главнокомандующего.

«Конечно, никто, кроме адмирала, нашего общего начальника…» — так говорил Войцеховский.

«Я виноват, мы, все солдаты фронта, мы, все бойцы, можем и должны быть судьями своего начальника, раз последний ведет нас на край пропасти… Мы не можем, как стадо овец, спокойно смотреть на безалаберное расхищение накопленных нами богатств. Это — чуждый нам всем человек, не понимающий ни нашего быта, ни навыков и традиций…» — и т. д., и все в том же роде.

Так и не сошлись во мнениях и взглядах на вещи наши два командарма из породы «вундеркиндов».

Поезд Пепеляева стоит на другой стороне, возле пакгаузов. Охрана этого эшелона прекрасная, и готовность этой охраны также на высоте положения.

Я быстро принимаю решение — несколько ослабить впечатление нашей «небоевитости», которая могла броситься в глаза Пепеляеву… и Бог знает, какие там у него в голове бродят мыслишки: вдруг станет перед ним тень Ивакина и потребует мщения. Надо с этими авантюристами быть всегда при полной боевой, иначе можно попасть впросак, как то было на станции Новониколаевск. Забыть этого не могу и никогда не прощу своей непредусмотрительности.

Между прочим, в разговоре Войцеховский на похвальбу Пепеляева, что он и его армия — демократы, сказал пророческим тоном, меня поразившим: «Смотрите, как бы эти демократы не перерезали вам глотку…» Пепеляев несколько смутился, но затем бодрым тоном сказал, что он за всю революцию никогда не боялся своих подчиненных и не имеет оснований менять свое к ним отношение теперь.

Сейчас получено тревожное сообщение о том, что польские эшелоны начинают отбирать паровозы у наших, русских, эшелонов. Немедленно послана телеграмма на имя полковника Румши с просьбой воздействовать на своих. Войцеховский заволновался и приказал приготовить ему тройку — он на санях поедет (против шерсти ведь не продраться даже и на паровозе) на станцию Юрга, где источник всех безобразий — начальник польского эшелона с польской кавалерией, какой-то ротмистр. Говорят, что бывший русский офицер…

Совсем стемнело, и Войцеховский выехал с адъютантом, а я по телефону предупредил русского коменданта станции, чтобы ожидал к себе командарма: ночлег, смена лошадей или, во всяком случае,