Читать «Сибирский Ледяной поход. Воспоминания» онлайн

с генералом Каппелем и всегда рекомендовался последним как выдающийся в боевой обстановке офицер и начальник. Единственный его из известных нам (до сего времени, по крайней мере) недостаток — «рюмочка» — вряд ли мог ему повредить в той сугубо суровой обстановке, в которую после Оби погружалась вся 3-я армия без остатка…

«Сеня (так звали Барышникова все окружающие его и старшие, и младшие сослуживцы.) — не выдаст, можете спать спокойно», — утешали генерала Петрова, рекомендуя не тянуться за армией: все равно мы ее, т. е. 3-ю армию, нагоним и перегоним. И действительно, тяжкая доля выпала на части 3-й армии: около двух, а то и все три недели придется потратить на преодоление тайги, в это время года особо суровой и неприглядной.

Генерал Барышников отдал распоряжение тотчас же по переходе на правый берег реки Оби всем пересесть верхом: снег в этих районах был уже глубок, дороги непроезжие и часто совершенно исчезающие, перегоны, т. е. расстояния между населенными пунктами, огромные, и их на санях вряд ли преодолеть, все это вынуждало с особой осторожностью отнестись к подготовительному периоду: каждый лишний больной, да тем паче женщина (дама) только обременяли двигающиеся колонны.

21. XII

Какой все же отзывчивый и чуткий человек генерал Каппель: отлично понял, что положение генерала Петрова весьма ложное — армия сама по себе, а ее новый командарм сам по себе двигается не только отдельно от своей армии, но еще, это мог предполагать с известной долей справедливости каждый, и в лучших условиях. Мучило это обстоятельство Петрова ужасно, и вот Каппель каким-то «верхним чутьем» угадал настроение своего бессменного сотрудника и приказал одну дивизию, именно ту, которой до сего времени командовал Петров, передать во 2-ю армию и двигаться ей вдоль железнодорожной магистрали: теперь Павел Петрович мог уже с более легким сердцем оставаться среди нас и в то же время не отрываться от своих частей… Свою больную жену он поместил в наш эшелон, а сам пересел на сани и ехал все время среди частей своих «уфимцев», т. е. частей 4-й Уфимской дивизии. Здесь движение частей происходило в гораздо лучших условиях, нежели у Барышникова: несмотря на глубокий снег, в этом, нашем, придорожном (т. е. ближайшем к полотну ж[елезной] д[ороги]) районе видна была деятельность мирного времени, так называемого переселенческого управления, которое озаботилось обогащением населения в первую очередь хорошими путями сообщения. Не могу сказать и даже предположить, каковы эти пути будут весной, но сейчас, по отзыву всех наших начальников, эти пути прекрасны. Единственно, от чего наши войска страдают — это редкость населенных пунктов: все это небольшие заимки, хутора, где разместиться могли лишь небольшие части. Так как параллельно нашему движению происходило, по существу, переселение народов, то зачастую воинские части, придя на ночлег, заставали все места уже занятыми: надо было просить «честью» или же с известным нажимом, — только при таких условиях можно было получить «крышу».

Прошу П. П. Петрова почаще подсаживаться к нам в вагон, чтобы быть в курсе всех событий обоюдно: несмотря на стихийность всего нашего марша, в колоннах шла жизнь своим чередом: войска по пути перевооружались, отбирая оружие и патроны у крестьян. Кто в наше время не был вооружен — у всех крестьян были винтовки и патроны с фронта немецкого еще, а местами удавалось добывать и запрятанные хорошо пулеметы…

Войска по пути и переснабжались на зимний образец — ведь нашего интендантства с нами не было — были только распорядительные органы, но распоряжаться было нечем, ибо запасов с собой никаких. Все брали у населения: и сани, и коней, и одежду теплую, и продовольствие. Особенно труден был вопрос хлебный: хлеба печеного достать на всю массу было невозможно, а потому приходилось обходиться запасами муки, выпекая из нее лепешки на масле или бараньем сале.

Сегодня мы узнали, что наши добровольцы, идя по тайге, окружены стратегически повстанцами: в Томске восстание, впереди тоже восстали (в Красноярске) части 1-й армии (корпус генерала Зиневича{73}), и, кроме того, повсюду восставшие банды местных большевиков, организующих крестьян. Алтай весь в огне, и его пожарище перекинулось на Кузнецкий и Минусинский уезды, следовательно, кольцо на юге можно считать замкнувшимся, тем более что еще 9.XII Барнаул был взят славгородскими бандами Мамонтова{74}. Итак: на севере — Лубков{75}, на юге, в Алтае — Рогов{76}, на юго-западе, в Бийске и Барнауле — Мамонтов. Этот прерывчатый фронт местных восстаний замыкается надежно наступающей от Омска советской дивизией, на которую все эти банды и опираются, стремясь подать руку Зиневичу и Щетинкину{77} (партизан Минусинска) и огромному зареву восстаний, приглушенных на время, но не потушенных чехами, в районе Канска и Тасеевской волости.

На Золотом Китясе нам удается кое-что собрать, чтобы не дать возможности Лубкову из Томска проникнуть к Ачинску и Красноярску и тем самым замкнуть круг на севере и востоке.

Значение всех этих банд и местных крестьянских восстаний для нас огромно и чревато последствиями: масса населения сибирского за время «охраны» магистрали иностранными войсками (это одно из самых неудачных решений Колчака — лучше было иностранцев дать ближе к фронту, а не в глубокий тыл) озлобилась, а агитация нашла для своей демагогии определенную цель: «Ату его» (чех или поляк — безразлично) — натравливали большевицкие агенты сибиряков. Загнать силой, дубиной этих «ослов», т. е. крестьянскую массу, в советский рай не удавалось до сих пор, но эта масса отлично в настоящее время разбирается и определенно знает, чего она не желает. Она еще не заявила точно и определенно — чего она хочет, но наши промахи и наносимый ими вред и зло крестьянам ясны…

Партизаны-бандиты в массе своей далеки от каких-либо политических программ, строго определенных: у них на знаменах (если вообще эти знамена существуют) лозунги и большевицкие, и монархические, и тут ясно для нас одно, что все озлобление направляется против иностранцев, а за ними, далее, и на нас, как «союзников». В конце концов, наши идентичные поступки вызывают одинаковый отпор в крестьянской массе.

Не предвидеть подобную неблагоприятную для нас ситуацию было преступлением со стороны нашего Омска. А вот большевики были подготовлены ко всему… и предвидели: Троцкий Лев{78} после падения Омска произнес прекрасную фразу: «А остальную Сибирь я завоюю по телеграфу».

Для нас было ясно одно: население никогда, по-видимому, не было на стороне белых, даже в пору лучших дней; наши неудачи уничтожили и те былые симпатии, что, быть может, еще теплились в сердцах