Читать «Сибирский Ледяной поход. Воспоминания» онлайн

часов его тело должны были привести в Тулун для отпевания, но не для похорон: решено было тело везти с собой, чтобы предать его земле там, где мы остановимся более-менее оседло.

Вскоре и совершенно неожиданно нас посетила моя жена: оказывается, она узнала на станции, что мы ночуем в Тулуне, и решила нас навестить, втайне рассчитывая, не возьмем ли мы ее продолжать путь на санях. На последний опыт я не решился: предстоял еще долгий путь на санях, по крайней мере, до Иркутска, если не дальше, и путь, на котором нас всюду ожидали препятствия, бои и весьма вероятные эксперименты вроде «Канского ледяного перехода». Другого подобного испытания жена, конечно, не выдержала бы, и надо было оставаться в рамках благоразумия, как, быть может, ни плохо было в теплушке у Дворжака…

Жена привезла нам в подарок несколько пар сапог, мы не имели ничего для ног кроме пары валенок (войлочных сапог — «пимы»).

Поздно вечером привезли тело Каппеля, и мы пошли в церковь. Тело Каппеля сопровождал конный конвой, который сейчас же поставил у гроба нашего вождя почетный караул. Священник очень благолепно, не торопясь, отслужил панихиду и сказал даже «слово», в котором, обращаясь к присутствующим, убеждал нас не падать духом, а продолжать «дело Каппеля»…

Мы все, не стесняясь, рыдали.

Странное дело, от того, что тело продолжало следовать с нами, в душе не было той обычной тоски, которая вызывается при опускании тела в могилу, Владимир Оскарович и мертвый нас еще не покидал!!!

Пока что, с разрешения ближайших чешских начальников и, в частности, с позволения начальника санитарной летучки, где умер Каппель, чеха, доктора Суханек, тело остается при летучке до лучших дней. При гробе оставлен был один офицер с несколькими добровольцами, адрес ихнего маршрута — город Чита. Последняя все чаще и определеннее появляется в наших разговорах и планах, это, по-видимому, та цель, к которой мы бессознательно до сих пор стремились. Но странное дело, при этом упоминалось имя японцев как хозяев положения в Забайкалье, а не атамана Семенова. Об атамане мы знали, что он, в сущности, полнейшая пешка в руках «макак» (японцев) и до того бессилен и малоавторитетен даже в своей области, что должен сплошь и рядом прибегать к защите японцев, садясь в японский «бест» от своих собственных подданных. Возможно, что все эти россказни идут от большевиков и от чехов. Последние по советским информациям дают всегда определенное преимущество.

С большим недоверием приняли мы известие о неудаче войск Семенова под Иркутском: с какой надеждой и гордостью мы приняли сведение, что поход семеновских войск был организован не только для спасения и восстановления положения в Иркутске, но также и для выручки нас.

От большевиков начали все чаще и чаще к нам залетать листовки с призывом прекратить бесполезный наш поход и сдаться на милость победителя, иначе нас всех ждет участь нашего славного вождя… нас в этих пропагандных листовках большевики после смерти Каппеля начинают называть не колчаковцами, а каппелевцами… И крестьяне зовут нас уже не «колчаки», а по имени нашего действительного вождя генерала Каппеля. В Тулуне мы получили определенные сведения, что у станции Зима нас ожидает серьезная встреча с большевицкими войсками, высылаемыми из Иркутска неким штабс-капитаном Калашниковым{115}, бывшим сподвижником генерала Пепеляева. В предвидении этой встречи, очевидно, зашевелились и партизаны, нас не беспокоившие после стычки под Н[ижне]удинском.

Теперь Вержбицкий доносил, что партизаны днем появляются по пути следования его колонны, от столкновения уклоняются и, по-видимому, имеют одну задачу — разведку наших сил и места ночлегов: после нашей остановки в населенном пункте партизаны-разведчики исчезают до следующего утра.

27. I. Шерагул

Последняя наша остановка перед Зимой, а о противнике мы почти ничего не знаем: на прилегающих станциях чешские коменданты, при всем довольно к нам откровенном сочувствии, ничего определенного нам сообщить не могут. Кроме того, они всецело теперь поглощены своими очередными вопросами — как протащить безболезненно свои тыловые эшелоны, которым начинает весьма реально угрожать участь польских эшелонов. По соглашению между чешским командованием и комиссаром в Красноярске, если чехи не будут портить за собой полотно ж[елезной] д[ороги] и искусственные сооружения, то со стороны советских войск не будет проявлено никаких враждебных действий по отношению к тыловым чешским эшелонам. Надо сказать, что в это время советские головные, нас преследующие, части находились в расстоянии примерно пяти переходов.

Нам такое положение нисколько не угрожало, наоборот, мы теперь как бы поменялись с чехами ролями: не мы их, как то было до Красноярска, а они нас прикрывают от непосредственного нападения с тыла… Теперь если бы нас не было, то чешские эшелоны продолжали бы свой «вагонный анабазис» спокойно и с некоторыми даже удобствами.

Но мы нарушали, и существенно, это мирное сожительство вчерашних врагов. Наши части все время были уязвимы со стороны партизан и со стороны войск так называемого Политического центра в Иркутске, который по одному лишь недоразумению нельзя было официально рассматривать как большевиков.

И вот, когда готовится по той или иной инициативе столкновение между нами, то в него невольно могут быть втянуты и чешские части, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Особенно гнусно вели себя партизаны: распоряжения и всякого рода конвенции они для себя не считали обязательными, нарушали их, не предупреждая никого, раз это было им выгодно.

Партизаны после неудачи под Н[ижне]удинском почему-то решили, что виной их неудачи были главным образом чехи, будто бы нам помогавшие. Это было совершенно неверно, но слух есть слух, и он быстро расползся по отдельным партизанским ячейкам. А в результате — несколько организованных нападений на тыловые эшелоны чехов.

В эти дни на станции Куйтун скопились эшелоны, торопящиеся на восток: здесь были преимущественно хозяйственные эшелоны под прикрытием слабых частей. При внезапном налете партизан началась беспорядочная стрельба, и чехи начали частично бросать свои эшелоны, подвергнувшиеся непосредственному обстрелу, и переходить в эшелоны передние, уплотняя их. Партизаны обычно занимались «грабежом награбленного» (по теории «знаменитого» печальной памяти «Ильича»{116}), давая тем самым чехам возможность уйти. Люди, конечно, спасались за редким исключением, а имущество гибло.

Чешское командование начинало нервничать: «Где же соблюдение конвенции, которую мы, чехи, столь свято соблюдаем? У нас в эшелонах нет ни одного (это было не совсем так — русские и офицеры преимущественно из тыловых и штабных эшелонов русских) русского офицера; мы не допускаем близко к полосе отчуждения ни одного русского белого вооруженного солдата, а вы за это нам платите предательскими нападениями на наши эшелоны,