Читать «Сибирский Ледяной поход. Воспоминания» онлайн

совершенно невозможно. Весьма вероятно — будь на месте проводники, местные рыбаки, им, вероятно, удалось бы сразу пресечь панику и затем приступить, как это обычно и делается, к устройству переходов через трещину. Но проводника не оказалось, и в результате паника, отбросившая людей в исходное положение…

Что происходило на месте разрыва льда, никто порядком рассказать не мог. Проводник же разъяснил: провал только сначала идет быстро на уширение, но, дойдя до пяти-десяти (редко больше) сажен, движение прекращается, и вода быстро начинает покрываться ледком: надо помочь морозу поскорее возобновить переход, а именно: надо набросать на небольшом участке солому, которая образует упор для досок. Затем кладут доски и пешнями устраивают спуски в ледяной овраг, и переправа готова… Надежна ли она..?

Трудно сказать: все зависит от погоды, от температуры и от внутренних колебаний водных глубин. При тихой, безветренной погоде и при ровной температуре обычно и расхождение закраин не широко, и никаких других неожиданностей нельзя ожидать. Иное дело при буре и очевидном волнении воды: тогда лед расходится шире, может расходиться и снова начать сходиться, причем при давлении на поверхность изливаются целые каскады воды.

Слава Богу, нам подобной игры природы опасаться нечего: мы идем, по словам проводников, при на редкость благоприятных условиях…

Когда люди немного успокоились, их повернули назад, и с ними проводники для устройства переправы через, вероятно, теперь уже затянутую льдом рытвину. А когда после полуночи через это место проезжали мы, то от глубокого рва ничего не осталось, и берега рытвины, в месте переезда по крайней мере, были почти сравнены с поверхностью льда.

Ледяной покров на Байкале почти всегда у берегов покрыт довольно толстым слоем снега, но зато, по словам проводников, проедешь с версту от берега и лед чистехонек, весь снежный покров сдувается ветром…

Ночной переход до Голоустного[218] был вначале несколько жутковат: еще чувство твердой земли в ногах не прошло, а потому ледяная негибкая, неэластичная твердость особенно живо напоминала не то огромных размеров мост, не то полпалубы огромной баржи или парома. Что-то неустойчивое. Но и это чувство через несколько часов прошло окончательно, и лошади (что гораздо важнее) и люди стали себя чувствовать уверенно. А так как движение на санях по льду быстрее (тяга легче значительно), то все, и лошади, и люди, повеселели. Даже глухая таежная ночь не давила, все же в одну сторону, вправо, был виден широкий простор. Куда веселее и бодрее мы все себя чувствовали при этом ледяном переходе от Лиственничного до Голоустного, нежели при переходе по Кану, ровно месяц тому назад. Местами только пугали нависшие скалы иркутского берега, обросшие девственным лесом, а еще страшнее в нашем положении были пади и выходящие к озеру широкие долины: так и чудилось, что в устьях этих лощин скрывается западня, ведь как раз по этому берегу и бродили банды партизан, скрываясь в прибрежных лесах.

Ни одной светлой точки в обе стороны: ни зги не видать в полном смысле этого выражения. Так хорошо дремлется в этой морозной тишине.

Когда забрезжил свет — показалось прикорнувшее на широком плесе — песчаной отмели — Голоустное: два-три хорошо поставленных в два этажа, из цельных бревен, дома — типа заезжих дворов и несколько более-менее сносных рыбацких домишка. Перед домами, на площадке-улице, и далее по всей почти отмели, всюду, где рос кустарник, — видны были костры и группы саней: не всем хватало крыши и много отдыхало прямо на морозе у костров, предоставив крышу больным. Когда мы втянулись в селение, оттуда на лед начала спускаться небольшая группа-колонна саней, это был генерал Сахаров.

Пожелав ему доброго пути, мы поторопились на заслуженный отдых: сначала чай и закуска, потом сон три-четыре часа и снова основательная закуска и в путь… Когда нам настало время покинуть гостеприимное Голоустное, на наше место прибыл генерал Петров: жена у него вновь больна возвратным тифом, ее внесли на руках в полубессознательном состоянии.

Бедные русские женщины, многострадальные жены и матери, чего-чего не пришлось вам испытать в эти памятные годы. Низкий поклон и мое искреннее преклонение перед величием и скромностью вашего духа.

Был одиннадцатый час, когда мы выступили на лед Байкала.

Солнце было почти в зените, но еще туман не рассеялся, а лишь начал проясняться, поднимаясь вверх. Этот туман как дыхание богатыря-Байкала: ветра ни малейшего, а в воздухе какое-то движение и туман клочьями носится по разным направлениям. Туман на берегу довольно приятный, на ощущение — теплый, влажный, ласковый какой-то. Но вот мы вступили на лед, и картина сразу меняется: туман выше, но чувствуешь его острее, он не просто покалывает морозными иглами, как это обычно бывает в сильный мороз. Нет, он режет и обжигает, так, что хочется поскорее спрятать от его дыхания свое лицо и особенно нос, не то останешься без этого украшения рода человеческого… Лошади тоже сразу покрылись инеем и стали седыми, белыми, а на усах налипли сосульки…

Дороги не было, но вехами служили следы большого движения, как будто Мамай прошел: всюду кучки лошадиного помета, клочья соломы, а чем дальше вглубь, тем следы более и явственны и более жутки: обрывки сбруи, кое-какой скарб и, наконец, брошенные хомуты, целые сани и лошади. Когда же день начал склоняться к вечеру, появились одиночные и группами люди, бредущие по льду с палочками в руках. В двух местах пришлось перелезать через довольно глубокие и широкие рытвины, бывшие провалы-трещины. На остальном пути полотно дороги было совершенно ровное, как стол.

Лед, лед без конца: из виду скрылся голоустовский берег, а тот — мысовский — еще не видать… и вот мы как в море безбрежном… Ну, не дай Бог, задует пурга — ни один человек не уйдет отсюда живой, прямо ложись и помирай. Но, на наше несчастное счастье, солнце вовсю светит и даже немного пригревает, а туман куда-то слизнуло и дали открылись… дух захватывает… При остановках силимся что-нибудь увидеть: и кулак в трубку складываем, и между пальцев в щелочку смотрим, и глаз прищуриваешь так и эдак — ничего в «волнах не видно»…

Когда солнце упало на западный горизонт и косые лучи осветили противоположный берег, как будто что-то замаячило: ни то это гора лесистая, ни то утес голый и скалистый, но какой-то силуэт. А по нашим расчетам еще верст 15 осталось и по всем законам физической географии не должны были бы ничего видеть, ибо на другом берегу (достаточно плоском) не замечалось никаких пиков и шпицей, самая высокая