Читать «По эту сторону истории. В защиту другой историографии» онлайн

для понимания данного топоса и его истоков.

Уже в предисловии к «Теории современной эпохи» наблюдение над «одновременностью не-одновременного» служит затактом к размышлениям Фрейера. Со стилистической виртуозностью эссеиста и обильными ссылками на «великих историков XVIII века» он развивает мысль о том, что «на нынешней земле, за пределами обитания просвещенных народов Европы, существуют все уровни дикости, все степени варварства, все оттенки недокультуры <…>. Так что нет необходимости окидывать взглядом всю землю, чтобы обнаружить одновременность не-одновременного. Даже в одном месте может сосуществовать множество эпох, располагаясь рядом, выше или ниже по отношению друг к другу. Не только сравнительный метод исторических наук, но и элементарный здравый смысл подводит нас к тому, что история постоянно накапливает, переполняясь»450.

В намерения Фрейера не входила разработка всеобъемлющей теории одновременности неодновременного, но на фоне его стремления теоретически осмыслить «современную эпоху» этот топос оказался, несомненно, полезным аргументом. У Вильгельма Дильтея он заимствовал идею, которую настойчиво подчеркивал, что существует «внутренний закон» эпохи, «дух», который пронизывает и предопределяет «все великие явления эпохи». «Без этой предпосылки и без ее реализации в исторической деятельности, очевидно, было бы невозможно говорить об „эпохах“ во внутреннем смысле. <…> Вне сомнения, можно согласиться с тем, что не все, что фактически наследуется из эпохи, полностью и достоверно выражает ее дух. Но тогда этот выпавший элемент и не принадлежит этой эпохе по сути, не репрезентирует ее. Тогда он лишь исключение из правила или случайность, устаревший образец или предвосхищение, навязчивый рудимент или чужеродное вкрапление»451.

Таким образом, Фрейер четко формулирует нормативный критерий, позволяющий различать одновременное и неодновременное. Хотя Фрейер признает существование параллельных темпоральных пластов, он делает это только для того, чтобы задействовать аргумент подлинности, к которому часто прибегает в таких случаях: те факты, которые не помогают эпохе выразить себя, «доподлинно» этой эпохе и не принадлежат. Развивая свою аргументацию, Фрейер говорит, что это «неотъемлемое право науки – формировать понятия идеальных типов, которые позволяют в многообразии явлений высветить чистый закон формообразования»452.

Образование синтезирующих понятий, несомненно, является главной задачей науки, но остается нерешенным вопрос, как далеко мы намерены зайти в этой идеальной типизации. Сейчас трудно согласиться с мыслью Фрейера о «чистом законе формообразования», который требует выявления. Мы утратили веру не только в возможности науки, но и в существование соответствующих человеческих оснований. Но, помимо этого, представляется проблематичным постулировать «чистоту», а вероятно, и единство «закона формообразования», поскольку он, в сочетании с принципом идеальных типов, почти неизбежно влечет за собой пренебрежение всеми нюансами сложности и процессами плюрализации. Эта форма редукции сложности к некоей «подлинности» [das Eigentliche] – выраженной открыто или передающейся подсознательно – является ключевым содержанием топоса одновременности неодновременного. Поэтому нужно понимать, во что мы ввязываемся с этим топосом. Необходимо также знать, какой комплекс идей теории модернизации мы задействуем, поскольку и тут у Фрейера все предельно ясно. Он убежден, что индустриальная эпоха – первая эпоха в истории, которая способна претендовать на универсальность и которая «позволяет всей земле сконцентрироваться в единое силовое поле»453.

Фрейер еще раз, несколько иначе, формулирует свой аргумент подлинности: «Единство и закон формообразования эпохи заключаются в ее тематике, в объективных задачах, на решении которых она сосредоточивает свои силы. По мере того как темы познаются и осваиваются, задачи ставятся и решаются, эпоха реализуется; по мере того как они утрачивают свою актуальность или вытесняются другими, эпоха истощается и подходит к концу. Только таким образом оказывается возможным решить, что „доподлинно“ принадлежит эпохе»454. Конечно, Фрейер не был намерен упускать из виду «вытесненное несвоевременное» и «бесполезное», поскольку это тоже относится к эпохе, как и к человеческой жизни, но понятие исторической эпохи, по его мысли, составляет именно то, что проявлено или, по крайней мере, стремится к самообнаружению455.

Несмотря на то что Пиндер, Блох и Фрейер, безусловно, оставили свой след в исторической науке, объяснения Райнхарта Козеллека в рассматриваемой области не только гораздо более влиятельны, но и гораздо более дифференцированы. Согласно Козеллеку, одновременность неодновременного является одним из трех темпоральных режимов опыта, к последним следует причислить также необратимость и повторяемость событий. Исходя из этого, одновременность неодновременного определяется как «градация исторических процессов» в рамках естественной хронологии456. Или, как точно выразился Йорн Леонгард, речь идет о проблеме «того, что происходило хронологически одновременно, но не одновременно в смысле исторического времени»457.

То, что Козеллек придерживается гораздо более дифференцированного подхода к топосу, следует уже из его трактовки проблематичного происхождения теории неодновременности. По мнению Козеллека, феномен весьма разнящихся, но сосуществующих культур появился не позднее эпохи европейской экспансии. Диахроническая иерархия времен была выведена непосредственно из синхронического сравнения, особенно в исторически ориентированных и организованных культурах Европы. Именно тогда так называемый цивилизованный европеец, столкнувшись с так называемыми варварами, коренными жителями Америки, убедил себя, что столкнулся лицом к лицу с прошлым собственного культурного развития. На фоне всемирной истории, которая, с одной стороны, все чаще мыслилась как история прогресса, а с другой стороны, разумеется, рассматривалась с высокомерной позиции цивилизационного превосходства, отдельные народы, государства, культуры и группы при сравнении оказывались впереди других. Моменты опережения или отставания в историческом процессе, казалось, были видны как на ладони. Уже к XVII веку одновременность неодновременного стала общим местом интерпретаций, легла в основу исторической деятельности. Например, Карл Маркс в своей «Критике гегелевской философии права» мог открыто сформулировать: «Отвергая немецкие порядки 1843 г., я, по французскому летосчислению, нахожусь едва ли даже в 1789 г. и уж никак не в фокусе современности»458.

Несмотря на явную проблематичность ее происхождения, Козеллек использует формулу одновременности неодновременного как в аффирмативном, так и в амбивалентном смысле. Ведь даже если Козеллек и подчеркивает множественность различных времен, сосуществующих в одном настоящем459, в основании его подхода – пусть зачастую неявно – находится постоянно наблюдаемая склонность к той модели истории, что привержена западной парадигме модернизации. Это хорошо видно на примере понятия «временны́е слои». Данное понятие, вполне возможно, имеет то очевидное преимущество, что позволяет отказаться от проблематичной модели неодновременности и выразить множественность дивергентных времен. И в самом деле, этот термин, кажется, представляет собой решение указанной выше проблемы: «временны́е слои» [Zeitschichten], как и геологические слои, их образец, обозначают несколько временны́х уровней разной продолжительности и различного происхождения, которые тем не менее одновременно присутствуют и воздействуют460. И все-таки Козеллек возводит понятие «временны́е слои» к более давней традиции и использует его как синоним известного нам топоса, ведь у него «одновременность неодновременного <…> возводится к общему родовому понятию „временны́е слои“»461.

Поэтому контекст, в котором Козеллек использует понятие одновременности неодновременного, не решает сформулированную выше проблему. Это становится ясно, например, в эссе «О потребности истории в теории». В нем Козеллек, с одной стороны, утверждает, что естественная хронология, представленная, например, сложившейся на Западе схемой эпох – Античность, Средневековье и Новое время, – более нежизнеспособна и необходимы другие модели исторических структур времени. Однако, с другой стороны, в том же абзаце он увлекается и замечает, что мы должны научиться «открывать одновременность неодновременного в нашей истории, потому что, в конце концов, то, что у нас все еще есть современники, живущие в каменном веке, есть часть нашего собственного опыта»462.

Это замечание, в котором Козеллек имеет в виду «глубочайшие проблемы развивающихся стран»463, оказывается сложным по крайней мере в двух отношениях. Во-первых, относить «развивающиеся