Читать «По эту сторону истории. В защиту другой историографии» онлайн

страны» к «каменному веку» неприемлемо как с политической, так и с моральной точки зрения. Как справедливо отмечает Козеллек, они – наши «современники», живущие здесь и теперь, и если это «теперь», в котором живут эти люди и страны, можно назвать «каменным веком», то и мы в западном мире живем в том же «каменном веке», потому что нам явно не удается хотя бы немного выровнять различия в условиях жизни в разных регионах мира464. Используя выражение «каменный век», Козеллек практикует темпорально дистанцирующую речь, характерную для обращения с Другим. Проблема обращения с этим Другим – проблема, которую он ставит перед нами своей инаковостью, – снимается, как только мы относим его к другому временно́му измерению. Проблемная ситуация тем самым темпорализуется: мы представляем ее как возникшую в какой-то момент в прошлом и разрешающуюся «со временем», саму собой, в какой-то момент в будущем. Такое применение понятия одновременности неодновременного «означает синхронное сосуществование культур, которые в темпорализированном прогрессистском мышлении Нового времени принадлежат к разным эпохам»465.

Во-вторых – и здесь становится понятной историко-теоретическая амбивалентность – противоречивое использование формулы одновременности неодновременного вновь выходит на первый план в этих кратких замечаниях. Ведь речь идет, особенно в связи с временны́ми слоями, о «нескольких временны́х уровнях разной продолжительности и различного происхождения, которые тем не менее одновременно присутствуют и воздействуют»466. Это неизбежно подразумевает отказ от модели времени, ориентированной на западные стандарты и измеряющей «развитие», «прогресс» или даже «модернизацию» именно по этим стандартам. Однако Козеллек не делает этого логически напрашивающегося шага. Он продолжает говорить об одновременности неодновременного, а значит, должен в конце концов сделать выбор и назвать одну-единственную одновременность в единственном числе, и своей отсылкой к «каменному веку», существующему параллельно с нами, он дает понять, что именно может быть определено как неодновременное. Иными словами, по крайней мере косвенно, традиционная историческая модель времени, которую он неоднократно называет нежизнеспособной, по-прежнему используется им.

Поэтому невозможно избежать ловушки асинхронности. Говорить об одновременности неодновременного – значит имплицитно, намеренно или ненамеренно, подчеркивать неодновременность, то есть сосуществование феноменов, которые по тем или иным причинам понимаются как не сопряженные друг с другом. Такое понимание неодновременности проистекает – и вряд ли это удастся скрыть – из различных ответвлений теорий модернизации и, таким образом, представляет собой один из последних бастионов европоцентризма467. Ведь констатируя неодновременность, делаешь это с определенной позиции, и эта позиция может называться «прогрессом», «авангардом», «элитой» или как-то еще. Формула одновременности неодновременного не способна концептуализировать фундаментальное и, главное, параллельное существование разных социокультурных времен, не представляя это как диахронический диссонанс468. И хотя одновременность неодновременного существует, она представляет собой аномалию, противоречащую представлению о едином времени.

Хроноцентризм и одновременности

Таким образом, представление о жизни в единственной одновременности вовсе не является само собой разумеющимся. Важной исторической предпосылкой для возникновения топоса одновременности неодновременного стало развитие представления об одновременности, предопределенного единым часовым временем. Только повсеместно отождествляя время с часовым временем и вытесняя другие многочисленные формы времени, можно было вообще создать концепцию единственной, охватывающей все пространство одновременности469.

Доминирующая (хотя и не исключительная) позиция такой одномерной модели времени показывает, насколько влиятельным остается мышление в русле теорий модернизации, включая ее модели прогресса. Новое время претендует на особую форму временности, а именно времени преходящего. Как известно, течение времени можно интерпретировать и репрезентировать по-разному: как круговорот или нисхождение, как грехопадение или превратность судьбы, как возвращение или как продолжение настоящего. Только Новое время, назвавшее себя подобным образом, выработало особую концепцию ликвидации прожитого времени и отправки его, в форме прошлого, в шкаф с нафталином. Таким образом, модерн отделяет себя – и это составляет основу его самосознания – от домодерна, Средневековья и тех эпох, что не продвинулись так далеко «во времени»470. То, что альтернатив базовым условиям модерна, таким как «прогресс», «увеличение», «рост» или «движение вверх», практически не существует, наглядно демонстрируют экономические дискурсы, определяющие развитие и умонастроения значительной части современных обществ. Стагнация – даже на весьма высоком уровне – уже воспринимается как отставание, проигрыш. Этот модернистский образ мышления во многом объясняет, почему существующие модели времени остаются ограниченными. Они ориентированы, с одной стороны, на часовое время, а с другой – на вышеупомянутую прогрессистскую модель. Даже временны́е оазисы, которые приходят на ум в качестве альтернативы идеологии благополучия [Wellness] и которые, казалось бы, противостоят идее темпоральной монокультуры, приходится рассматривать как подтверждение сказанного, поскольку они в большинстве своем представляют собой маркированные пространства тайм-аута, который должен взять человек, чтобы в дальнейшем еще активнее участвовать в стандартизированной модели времени.

Существует множество свидетельств и примеров внедрения всеобщей модели часового времени, играющей важную роль в концепции единственной одновременности, скажем, в военной, экономической, научной или технической областях. Функционирование этих сфер в значительной мере зависит от единообразия времени. Если общества описываются, например, с точки зрения способности производить одновременность, то есть привязывать ход социальных процессов к стандартизированной и повсеместно действующей модели времени, то огромное значение приобретает институт фабрики. Небольшие, социально обозримые сообщества – ремесленное предприятие, деревня – могут быть синхронизированы в своей внутренней форме без опоры на внешнее измерение времени, но по мере усложнения социальных процессов это становится все менее возможным. В то время как работа мастерской характеризуется довольно стихийной временно́й формой, которая зависит от пожеланий заказчика, индивидуального рабочего оборудования и, прежде всего, соответствующего рабочего ритма мастера, на фабрике господствует совершенно иная структура времени. Разделение труда направлено на сокращение времени производства. Как известно, целью фабрики является уже не столько продукт, сколько сегментация рабочего процесса. Только синхронизация этапов работы гарантирует получение продукта, хотя эта одновременность не есть что-то естественное – она должна быть искусственно создана, и согласие с ней должно быть принудительным471.

Стивен Керн в своем исследовании концепций пространства и времени на рубеже XIX–XX веков описал Первую мировую войну, в частности, как симультанную драму эпохи одновременности. Ощущение одновременности усилилось благодаря множащимся цепочкам команд, формам коммуникации и растущему значению часов, наблюдению за сражениями в газетах и кинотеатрах стран – участников конфликта. В ходе этой войны Европа превратилась в коммуникационную сеть, которая обрабатывала одновременно массу информации о событиях в местах, далеко отстоящих друг от друга472.

Безусловно, тем более когда заходит речь о XIX веке, существовало еще как минимум две области, для которых и благодаря которым стандартизация времени приобрела решающее значение. Науки, в частности естественные, в значительной степени зависели от возможности полагаться на единый стандарт времени как основу для измерений, и предпринимали соответствующие усилия, имевшие далеко идущие последствия473. Кроме того, в области техники такие инновации, как телеграфия или железная дорога, способствовали масштабному внедрению процесса синхронизации474.

Такое внедрение одновременности неизбежно порождало и новые формы дифференциации. По мере того как велась работа по производству одновременности, становились все более заметными формы неодновременности – аспекты социальной, политической, культурной и иной жизни, которые уже не казались соответствующими времени. Именно здесь берет свое начало топос одновременности неодновременного, пусть идеи, лежащие в его основе, и уходят корнями гораздо глубже.

Если присмотреться, то можно увидеть, что корни этой фигуры мысли восходят к раннему Новому времени. В процессе европейской экспансии жители Запада могли – и вынуждены были – конкурировать не только со своими предками из греческой и римской Античности, но и с параллельно существующими культурами других континентов, что в некоторых случаях создавало для них серьезные проблемы. Воодушевленные собственным цивилизационным превосходством, а также политической