Читать «По эту сторону истории. В защиту другой историографии» онлайн

мира живут не в другое время, не в «компьютерном каменном веке», а имеют дело с разными изводами временны́х моделей внутри одного и того же настоящего, или, другими словами, имеют дело с одновременностями. Поэтому следует остерегаться поспешно возводить нашу собственную, западную, стандартизированную модель времени в статус одновременности как таковой.

Чтобы не быть понятым превратно, поясню. Разумеется, мы окружены одновременностью, даже включены в нее, и примеров тому множество. Здесь следует упомянуть как новые, так и старые медиа, благодаря которым, например, крупнейшие финансовые рынки в Нью-Йорке, Лондоне, Франкфурте или Токио круглосуточно находятся на связи, или тот факт, что мы можем участвовать в глобальном потоке информации в любое время и в любом месте с помощью миниатюрных гаджетов. Нельзя не заметить, что процессы возрастающей экономической и политической взаимозависимости привели к постепенному распространению унифицированного времени по всему миру. Технические возможности для организации все более быстрой и разветвленной транспортировки товаров, доставки информации и перевозки пассажиров растут в геометрической прогрессии. Впечатление растущей глобальной синхронизации не случайно.

Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что представление о глобальной одновременности – это иллюзия, возможно, даже самообман. Ведь за пределами финансовых метрополий царит голая нищета. Деревня, в которой нет не только доступа к интернету, но даже санитарной или медицинской инфраструктуры, может находиться всего в нескольких километрах от сверкающих небоскребов, в которых разместились банковские офисы. Семья, которая, перебиваясь на свой прожиточный минимум, вынуждена пользоваться благотворительными акциями стремительно растущего числа «банков продовольствия», живет в непосредственной близости от экономического и финансового центра, где зарабатываются, пускаются в оборот и тратятся огромные суммы. Иными словами, думать, что объединение всевозможных медиа в сетевые структуры ведет к мировой экспансии одновременности, и предполагать, что глобализация приведет к сокращению времен и пространств до крошечных размеров, не более чем наивная иллюзия. На самом деле формы синхронизации, преобладающие в некоторых сферах общественной жизни, политики, экономики и культуры, ведут как раз к росту социального и экономического неравенства и дивергенции времен494.

Несомненно, нет недостатка в «протагонистах, которые желают прославить последнее поколение телекоммуникационных технологий как „революцию“ и обещают людям новое освобождение за счет слияния пространства и времени, рабочего места, рабочего времени, свободного времени и дома»495. Но трудно не заметить и темпорального неравенства, неизбежно сопряженного с подобными процессами. За этим феноменом скрывается неизбежная стрела времени, модель, по которой продолжают измерять эволюционистски понятый прогресс человечества. В представлении о лестнице общественного развития, сформированном европейским хроноцентризмом, все иерархии по-прежнему несли в себе по крайней мере одну патерналистскую защитную функцию. Менее «развитым» обществам разрешалось жить в другое время, быть «неодновременными» и отсталыми, но всегда – с шансом наверстать со временем этот пробел. В этих рамках, однако, им позволялось сохранять аутентичный образ жизни. Скачки развития в области телекоммуникационных технологий, которые мы наблюдаем, усиливают давление монолитной одновременности настолько, что утрачивается право на собственный темп развития. Из-за иллюзии единственной одновременности и вытекающего отсюда принуждения к технически-темпоральному единообразию становится все труднее отказаться от программы движения в ногу со временем496.

То, что применимо к анализу настоящего, применимо и в исторической перспективе. Иначе и быть не может, ведь в конце концов – как гласит прописная истина исторической теории – мы исследуем и наблюдаем прошлое с точки зрения настоящего. Соответственно, при рассмотрении прошлого из сегодняшней перспективы сингулярная одновременность иногда несколько поспешно устанавливается в качестве исходного условия, но при этом упускаются из виду формы дифференциации времени и сетевого взаимодействия.

Однако теперь с этой ригидной формой временности [Zeitlichkeit] можно попрощаться. При ближайшем рассмотрении обнаруживается слишком много исключений, которые никак не вписываются в этот шаблон, не подчиняются этому регулярному и равномерному течению времени. Смешение исторических стилей в постмодернистской архитектуре еще можно списать на эстетическую интерлюдию. Но как быть с национализмом – например, в бывшей Югославии и других странах, – который якобы был преодолен, или с религиозным фанатизмом, который отнюдь не ограничивается исламским миром? И это только самые очевидные примеры. А как насчет медведей, например, которых снова разводят в баварских лесах, профсоюзов, охоты на лис, парусников или каталога Manufactum?497 Кто сегодня может сказать, является ли все это старомодным, современным, футуристичным, вневременны́м или отсталым? Являются ли эти раздражители следствием бега времени, признаками регресса – или это обычное сумасбродство? Или, быть может, это доказательство того, что наша форма временности больше не является адекватной? Быть может, эти явления лучше всего понимать как водоворот в потоке времени, а значит, и как вызов к переосмыслению этой якобы текучей формы временности. «Темпоральность сама по себе не имеет ничего темпорального. Это – способ упорядочивания, позволяющий связывать различные элементы. Если мы изменяем принцип классификации, то, исходя из одних и тех же событий, мы получаем другую темпоральность»498.

Поэтому я выступаю не только за отказ от топоса «одновременности неодновременного» как неадекватного и вводящего в заблуждение, но и за то, чтобы создать другое понятие для отражения существующей временно́й сложности. Ведь и эмпирические данные, и теоретический подход убеждают нас, что мы имеем дело с одновременностью времен, иными словами, с одновременностями. Можно говорить – на индивидуальном уровне – о людях, живущих в одном и том же настоящем, но в разных темпоральностях [Verzeitungen]499, при этом не пытаясь определить, кто или что репрезентирует данное настоящее или отклоняется от него.

На самом деле, чтобы заставить поверить в идею множественности исторических времен, дар красноречия не требуется. Ведь историческое время, как утверждает Райнхарт Козеллек, связано с людьми, институциями и организациями, то есть со всевозможными социальными и политическими структурами деятельности. И даже повседневный опыт подсказывает, что каждая из этих структур имеет собственный временно́й ритм. Поэтому не только оправданно, но и крайне необходимо говорить не о единственном историческом времени, а о напластовании множества времен. Или, цитируя Иоганна Готфрида Гердера (которого, в свою очередь, цитирует Козеллек), формулировать так: «По сути, всякая изменчивая вещь имеет меру своего времени в самой себе; это время существует, даже если бы не существовало никаких других вещей; никакие две вещи в мире не имеют одинаковой меры времени <…>. Поэтому (можно сказать со всей смелостью) во Вселенной в одно и то же время существует бесчисленное множество времен»500.

Что касается исторического взгляда на время, то, опираясь на Норберта Элиаса, мы знаем, что история времени не должна наивно полагаться на время в себе и для себя. Задача состоит в том, чтобы сосредоточиться на осмыслении способов, которыми общества соотносят себя с определенными цепочками событий и стандартами измерения времени. Общества не просто мирятся со временем, не просто подчиняются ему, ибо время не есть что-то, что существует само по себе «где-то вовне». Напротив, общества «временят» себя [sich zeiten]: события, которые значимы и достопамятны для них, вписываются ими во временно́й порядок.

Учитывая это, неудивительно, что разные социальные группы «временят» себя по-разному, причем параллельно друг другу, и что, следовательно, мы имеем дело с одновременностями501. Следующий вопрос заключается в том, удается ли – и как именно – обществам создавать довольно однородную одновременность, то есть производить синхронизацию. Я сомневаюсь, что это вообще возможно в полной мере, а если бы было возможно, то следовало бы признать культурное убожество такого темпорального тоталитаризма.

Неодновременность сталкивается с самой собой

Рассмотрение истории времени с точки зрения одновременностей влечет ряд последствий для исторической науки. Если настоящие и будущие – это всегда такие различия, которые можно выявить только в настоящем, то – таков первый и довольно тривиальный вывод – не только существуют различные варианты конструирования мира по отличающимся темпоральным критериям,