Читать «По эту сторону истории. В защиту другой историографии» онлайн

меня задаться вопросом о том, не имеем ли мы здесь дело с вопиющим случаем анахронизма.

Есть как минимум две причины для такого подозрения. Во-первых, сомнительно, чтобы в начале XXI века, во времена как будто бы свершившейся глобализации, утраты национальными государствами своих полномочий и формирования наднациональных организаций и компетенций, использование флагов для демонстрации территориальных притязаний и указания на суверенные права государства оставалось «современным». Недолгая, но громкая реакция СМИ на событие на Северном полюсе не в последнюю очередь была связана с этим вопросом. Другие заинтересованные стороны, особенно соседи России в Арктическом регионе, были также заметно раздражены этим фактом. Правительство Дании назвало поднятие флага массмедийной кампанией, которую не стоит воспринимать всерьез. Министр иностранных дел Канады Питер Маккей был несколько более уязвлен и прямо предъявил России обвинения в анахронизме. Он заявил, что суверенитет Канады в Арктике не подлежит сомнению: давно установлено, что данная территория является канадскими водами и, следовательно, канадской территорией. Россия не могла просто взять и водрузить флаг – в конце концов, мы живем не в Средневековье511. Независимо от того, разделяем ли мы подобную эпохальную атрибуцию, возникает вопрос, не отреагировал ли министр иностранных дел Канады несколько раздраженно, поскольку преследовал те же намерения, что и российское правительство, заявляя, что это канадские воды, хотя и воздержался от вывешивания флагов.

Во-вторых, возникает вопрос, не проявил ли и я анахроническую небрежность в этом весьма поверхностном и беглом обзоре совершенно разных исторических случаев использования символа флага. Можно ли сравнивать установку флага Колумбом в конце XV века с (такой же? или совершенно иной?) установкой флага российским глубоководным аппаратом в начале XXI века? Действительно ли в этих событиях обнаруживается вневременно́е сходство или они все-таки несопоставимы?

Я воспользуюсь этим коротким эпизодом, чтобы рассмотреть с точки зрения «анахронизма» некоторые основы научно-исторического мышления и деятельности. В общепринятом академическом словоупотреблении «анахронизм» почти всегда соседствует с существительным «упрек», образуя с ним композиционное единство512. В научно-историческом контексте анахронизмы с трудом поддаются дистанцированному и трезвому рассмотрению. Напротив, весьма часто им грозит воздетый перст научной этики, их преследует недвусмысленное предупреждение: так делать нельзя, анахронизмы – это «фи»!

Я хотел бы поднять вопрос о том, действительно ли оправданно такое огульное обвинение анахронизма. Заслуженна ли в самом деле та дурная репутация, которой пользуется анахронизм? Идет ли здесь речь прежде всего и по преимуществу о кардинальной научно-исторической ошибке? Или, быть может, мы упускаем познавательные возможности, слишком поспешно изгоняя его из храма науки?

Грех анахронизма

Если мы обратимся к типичным введениям в историографические исследования и углубимся в признанные труды по исторической теории, то общий посыл будет ясен: там, где закрались анахронизмы, установлен большой запрещающий знак: движения дальше нет513. Например, говорят, что Йохан Хёйзинга как-то заявил на одной из своих парижских лекций: «Историк должен остерегаться анахронизмов. Избежать анахронизмов – это уже половина исторической науки. А чтобы избегать анахронизмов, нужно всего лишь стать на позицию современников»514. Неплохо сказано, откликается анахронизм, но как, скажите на милость, этого добиться? Как университетскому историку XXI века стать на позицию крестьянки конца XVI века? У Хёйзинги был ответ на этот вопрос, и это было «историческое чувство» [historische sensatie]. С его помощью из довольно смутного предчувствия, вероятно, и формируется непосредственное переживание прошлого, и анахронизма, следовательно, удается избежать515. Эта крайне проблематичная стратегия избегания анахронизмов сама по себе уже является анахронизмом. Но, кажется, используя ее, легко подметить парадокс, возникающий в связи с постоянно возникающими анахронизмами. В сущности, стоит спросить себя: какого обратного эффекта мы достигаем, желая избегать анахронизмов?516

Этот вопрос возникает, например, когда в хоре гонителей анахронизма слышится более известный голос – голос, чьи аргументы также гораздо весомее. Люсьен Февр, французский историк и один из основателей влиятельной школы «Анналов», в своей книге «Проблема неверия в XVI веке: религия Рабле» выдвинул тезис, что Рабле не мог быть атеистом, поскольку в XVI веке для этого не было предпосылок. Свое исследование он предварил несколькими эссеистическими рассуждениями. Среди них есть фраза, с которой можно поначалу невольно согласиться и которую причисляют к одной из истин, высеченных на скрижали исторической теории: «Проблема, таким образом, заключается в том, чтобы <…> не впасть в самый страшный, самый непростительный из всех грехов – грех анахронизма»517. В книге, посвященной неверию, быть может, и уместно говорить о самом страшном и непростительном грехе, но с точки зрения исторической теории последствия, вытекающие из этого обвинения, следует рассматривать в несколько более светской манере. Особенно если присмотреться к конкретным инструкциям, которые предлагает Февр для очищения от «греховного образа жизни». Удивительно, но они не так уж далеки от советов Хёйзинги. Оба более или менее следуют максиме, что анахронизм предосудителен и что его всегда можно избежать, если только приложить соответствующие усилия. Однако не совсем понятно, как эти усилия – при наличии доброй воли – могут выглядеть конкретно.

Февр представляет себе эту ситуацию следующим образом: необходимо любой ценой избегать попыток извлечения какого-либо элемента из его исторического контекста с целью втиснуть его в современные категории. В конце концов, мы имеем дело с людьми, идеями и событиями прежних времен, и их следует оставить внутри этого контекста. Но, как справедливо отмечает Февр, проблема в том, какие, собственно, методологические процедуры нужно применить, «какие меры предосторожности принять, какие правила соблюсти»518, чтобы не впасть в самый страшный из грехов.

Короче говоря, Февр не дает удовлетворительного ответа на поставленный им самим вопрос, как методологически предотвратить анахронизм, чтобы приблизиться к мироощущению человека XVI века519. Однако поразительно то, что в его собственных размышлениях вокруг этой проблемы в книге Рабле обнаруживается внутреннее противоречие. Всего за несколько страниц до того, как разнести анахронизм в пух и прах, Февр говорит о связи историков со временем и привязанности к нему. «Историческая наука – дитя своего времени. <…> Каждая эпоха мастерит свой собственный интеллектуальный мир – не только из подручного материала, всех унаследованных или новообретенных фактов (независимо от того, правдивы они или нет), но и посредством собственных способностей, особой проницательности, своих самобытных черт и склонностей, своего любопытства и любознательности, словом, всего того, что отличает ее от предшествующих ей эпох. Точно так же каждая эпоха творит свой образ исторического прошлого: свой Рим и свои Афины, свое Средневековье и свой Ренессанс, и делает это точно так же из подручного материала <…>»520. Но если это действительно так, как умудриться избежать анахронизма? Как может Февр, с одной стороны, утверждать, что анахронизм – это самый непростительный грех, а с другой – понимать, что мы обречены задавать вопросы только из нашего собственного настоящего и поэтому неизбежно действуем анахронично?

Здесь обнаруживается тенденция, которая проявляется в исторических исследованиях регулярно, как только речь заходит об осуждении анахронизма. Одно это слово вызывает условные рефлексы, свидетельствующие о безоговорочном неприятии. Однако как мог бы выглядеть не-анахронизм и как его, собственно, достичь, в таких случаях скорее предполагается, чем действительно объясняется. То, что «противостоит анахронизму, не больше и не меньше, чем идея „серьезного“ или „адекватного“ исторического исследования»: «Поэтому обвинение в анахронизме касается не какого-то конкретного аспекта историографии; вопрос о дефиниции анахронизма и намерении избежать анахронизмов напрямую связан с определением исторического исследования как такового»521.

Проблематизация анахронизма

Поэтому анахронизм регулярно проблематизируется