Читать «По эту сторону истории. В защиту другой историографии» онлайн
Ахим Ландвер
Страница 45 из 111
Одновременности могут проявляться крайне многообразно и включать в себя гораздо больше чем конкретно-осязаемую форму различных календарных систем. Речь идет прежде всего о наложении различных конструкций времени – как они предстают, например, в параллельно сосуществующих циклической и линейной моделях времени (которые вряд ли встречаются по отдельности и в чистом виде), или выражаются в различных оценках и, соответственно, требуют новой балансировки между временны́ми измерениями прошлого, настоящего и будущего, или предстают воочию в разных формах темпоральной длительности и ритмизации. Можно сформулировать в итоге, что, как правило, везде, где значимо время, речь идет об одновременностях в указанном выше смысле. Таким образом, рассмотрение феномена времени в исторической перспективе означает прежде всего выявление сложности, характерной для соответствующего политического, культурного и социального подхода к времени. Поэтому сегодня уже невозможно говорить о времени как о единой и универсальной категории. Следовательно, признание временно́го равенства [Zeit-Genossenschaft] с определенным историческим моментом требует новой перспективы, которая неизбежно сопряжена с отказом от тотальности503. Не для теории, а прежде всего для эмпирики исторических исследований отказ от формулы одновременности неодновременного означает, следовательно, тематизацию со-временности как общности различных овременений [Verzeitungen]. Это необходимо для признания исторически, культурно и этнически Других, но прежде всего для удовлетворения главного исторического интереса, ведь трансформация концепций времени является одновременно индикатором и движущей силой более масштабных форм социокультурных изменений. Поэтому разобраться во взаимных сдвигах и изменениях одновременностей означает заново поставить вопрос, что есть историческое изменение.
Следствием этих соображений является, с одной стороны, требование иного подхода к историческим объектам, а именно такого, который учитывает одновременности, а с другой стороны, требование соответствующей формы изложения504. Однако здесь кроется еще одно серьезное затруднение, поскольку затрагиваются не только ожидания, возлагаемые на историографию, но и главным образом самовосприятие исследовательниц и исследователей истории. Они привыкли выстраивать свои повествования в хронологическом порядке, представлять процессы не только во временно́й последовательности, но и во взаимосвязи их элементов. Иная проблематизация времени, учитывающая одновременности, требует, соответственно, иной историографической репрезентации.
Карл Шлёгель отмечал, что иная репрезентация исторического времени могла бы ориентироваться на репрезентацию пространства. Очевидно, что «исторический нарратив следует иной, нежели пространственной „логике“. Последняя является не консекутивной, а латеральной, не линейной, а стереоскопической»505. Как может выглядеть попытка выявить одновременности и больше не прибегать к топосу одновременности неодновременного, который позволяет, по сути, лишь обнаружить отклонения от заданной формы, можно узнать из (пост)модернистских романов или фильмов. В них успешно апробированы многочисленные формы репрезентации, которые раскрывают всю сложность историй. Подобные отсылки традиционно связаны в историографии с боязнью контакта, ведь если вы не хотите поставить под угрозу заявленный статус научного исследования, вы должны дистанцироваться от вымышленных форм репрезентации. Мы отнюдь не ратуем здесь за нивелирование различий между исторической наукой и художественным повествованием (независимо от его медиума). Тем не менее нельзя недооценивать очевидного сходства подходов, ведь не только романисты и кинорежиссеры сочиняют свой материал, но также исследовательницы и исследователи истории506.
Но можно просто открыть «Дон Кихота», и вы немало узнаете о возможностях изображения одновременностей. И наконец, роман Сервантеса подчеркивает, почему так трудно говорить об одновременности неодновременного. Как известно, роман состоит из двух частей, и вторая часть оказывается куда более интересной, потому что в ней весьма наглядно развернута форма саморефлексии. В этой второй части Дон Кихот, так сказать, встречается с самим собой, то есть неоднократно встречается с людьми, которые уже прочитали первую часть романа, дабы столкнуться с читательскими впечатлениями. Первая часть романа продавалась очень хорошо и привлекла множество пиратских типографий. Дон Кихот и Санчо Панса стали известными литературными героями, что побудило Сервантеса воспользоваться этим обстоятельством во второй части: его Рыцарь Печального Образа, выпавший из времени, оказался актуален как никогда. Дон Кихот стал чрезвычайно современной фигурой, при всей его зачарованности прошлым. Именно в силу своей неодновременности он был чрезвычайно одновременным. И как тут решить, кто или что в действительности является неодновременным?
Об анахронизме
Флаг на дне морском
Это произошло в августе 2007 года на глубине 4261 метр и обошло весь мир в виде фотографий и новостей: российский глубоководный аппарат «Мир-1» с экипажем из трех человек опустился под воду в районе Северного полюса, чтобы установить на дне моря – в этом суровом месте, в этом черном ничто – российский флаг из титана. Таким образом Российская Федерация хотела продемонстрировать не что иное, как символический захват Арктики. Задача научно-исследовательского судна «Академик Федоров» с двумя глубоководными аппаратами «Мир-1» и «Мир-2» заключалась в научном обосновании претензий России на подводный хребет Ломоносова в Северном Ледовитом океане. Этот район в Заполярье площадью 1,2 миллиона квадратных километров не только богат месторождениями нефти и газа, но и содержит другие ценные природные ресурсы. Министр иностранных дел Российской федерации Сергей Лавров дал понять, что целью экспедиции было не только установить титановый флаг, но и доказать связь этого района с российской континентальной плитой и соответствующие претензии России на владение этой территорией507. Это подчеркнул и Сергей Балясников, пресс-секретарь Российского арктического и антарктического научно-исследовательского института, отвечавший за информационное освещение экспедиции. Как сообщало агентство ИТАР-ТАСС, он сказал, что этот процесс можно сравнить с высадкой американцев на Луну в июле 1969 года, когда был также установлен флаг: люди впервые смогли погрузиться на дно Северного Ледовитого океана, и тот, кто добрался туда первым, можно было бы развить это утверждение, тоже имеет право поднимать флаг и притязать на владение территорией.
Это событие вызывает цепочки ассоциаций различного рода. Оно наглядно демонстрирует давние споры между соседями, делящими территорию Северного полюса; подчеркивает растущее стратегическое и энергетическое значение, которое этот регион может приобрести в будущем в связи с глобальным потеплением и таянием вечных льдов; демонстрирует геополитическую самоуверенность России; и наконец, напоминает о более ранних демонстрациях флага: захват Колумбом и другими конкистадорами завоеванных земель в Новом Свете, сопровождающийся поднятием флага508; или в XX веке американский флаг на Иводзиме509, советский флаг на берлинском Рейхстаге510, американский флаг на Луне, о котором говорилось выше. Флаг на садовом участке, вероятно, тоже мог бы продолжить этот список.
Символический смысл таких событий очевиден и не нуждается в изощренной интерпретации. Послание, выраженное поднятым флагом, сводится к простому знаменателю: это наше! Какими бы абсурдными ни казались подобные претензии на право собственности (неужели Луна или океаны должны кому-то «принадлежать»?) и какими бы сомнительными с юридической точки зрения они ни были (кто может претендовать на огромные участки земли на этом или других небесных телах – разве что добиться их силой?), такие символические демонстрации флага происходят довольно часто.
Как бы ни было интересно исследовать далее исторический феномен поднятия флага в самых неожиданных, более или менее абсурдных местах, я сосредоточусь на другом. Пример с флагом подвигает