Читать «По эту сторону истории. В защиту другой историографии» онлайн

усилий, но чреватую важными последствиями, понять отношение между настоящим и историками, с одной стороны, и прошлым и историческим материалом, с другой стороны, не как дихотомическое, а как реляционное551.

Все эти (и многие другие) элементы, играющие значительную роль в историографическом процессе, взаимодействуют в виде ансамбля, создавая в итоге нечто новое, рассказывая историю. В результате получается смесь, которая является не просто «настоящим», но и не просто «прошлым», а историей. Эта история ведет рассказ из прошлого, или, точнее сказать, из материала, унаследованного из прошлого для настоящего – и посредством настоящего. Это неизбежно ведет к анахронизмам, к смешению разных времен. Однако это не недостаток применяемого метода, а неотъемлемая и даже необходимая часть исторического описания. Поэтому анахронизмов не только нельзя избежать – их вообще не нужно избегать, потому что в противном случае мы не сможем работать, так как это будет означать конец исторических усилий. Анахронизмы не являются злом историографии – они неизбежны и жизненно необходимы.

Если тем самым на первый план выдвигается связь между настоящим и прошлым и, соответственно, подчеркивается множественность времен, то из этого почти неизбежно следует, что между историческим анахронизмом как чисто технической ошибкой и анахронизмом как потребительским, в некотором роде каннибалистическим способом обращения с прошлым нет разницы, коль скоро в обоих случаях оно используется в интересах настоящего552. Независимо от того, является ли такая позиция морально или теоретически оправданной, выдвинутые выше аргументы однозначно отрицают утилитарное присвоение, поскольку анахронизм всегда содержит в себе оба времени: настоящее, в котором он рождается, и прошлое, о котором он говорит. Оба друг от друга неотделимы. Нельзя использовать в настоящем идею, текст, предмет или еще что-нибудь и полагать при этом, что прошлое, связанное с ними, не имеет значения. Точно так же невозможно обращаться к прошлому каким бы то ни было образом, не вовлекая настоящее, порождающее вопрос.

Эти связи показывают, что у нас нет иного выбора, кроме как быть анахроничными. Сосуществовать с историей – значит сосуществовать отныне не только с одним временем. Если мы обращаемся к историческим обстоятельствам, то есть в самом что ни на есть буквальном смысле устанавливаем связи между нами и прошлым, анахронизм является не проблемой и не препятствием, а необходимым медиумом. Он указывает на «историчность прошлого»553, которое не растворяется, да и не может раствориться в «прошлом-в-себе», а знаменует трансформацию, которую претерпевает прошлое в процессе его историзации настоящим554. Важно то, что ни одна сторона не может быть изъята из этой специфической связи, то есть мы не можем сделать вид, что настоящее не играет никакой роли при рассмотрении прошлого. Как раз напротив: прошлое находится в нашем распоряжении лишь постольку, поскольку мы тематизируем и рассматриваем его в настоящем, иначе этого прошлого попросту не существовало бы555.

Это верно в отношении не только диахронии, но и синхронии. Ведь времена не только меняются, следуя одно за другим, но и различаются, сосуществуя синхронно. Поэтому всегда, вынося суждения о том, кто идет (или не идет) в ногу со временем, важно помнить, какая, собственно, модель времени используется в качестве точки отсчета. Анахронизмы полезны в таких контекстах не потому, что они могут сказать нам, ведет ли кто-то себя «по-средневековому» (как бы это ни выглядело в конкретном случае), а потому, что они что-то сообщают о темпоральных представлениях тех, кто выдвигает обвинение в анахронизме. Когда на дне Северного Ледовитого океана устанавливается российский флаг, мы не знаем, пропустила ли Россия определенные стадии, которые считаются необходимыми для исторического развития. Зато мы знаем, с помощью какого временно́го понятия воспринимает – и осуждает – этот жест министр иностранных дел Канады. Вопреки распространенному мнению, анахронизмы отнюдь не вредны. И если уж их никак не избежать, то они, по крайней мере, могут быть полезны для проблематизации как будто бы однозначных темпоральных стадий556.

Вероятно, нам нужно сделать следующий шаг и признать вместе с Гленом У. Мостом, что анахронизм является неотъемлемой частью conditio humana. Мы не просто существуем во времени, мы и есть время – точнее, времена. Благодаря воображению, памяти и способности представлять будущее человек может жить не только в одном-единственном времени. Можно даже предположить, что именно благодаря этой способности жить в нескольких, и притом разных, временах одновременно люди вообще обладают представлением о «времени». Поэтому анахронизмы кажутся не столько проблемой, сколько необходимостью557.

При всех трудностях, которыми чревато обвинение в анахронизме, приходится так или иначе заключить, что не анахронизм представляет собой кардинальную историографическую ошибку, а то, что рассматривать анахронизм только как проблему – значит мыслить не исторически. В конце концов, отчаянная попытка представить прошлое, которого больше нет, в более или менее объемистом тексте (или на языке другого медиа) является анахронизмом, потому что представлять можно не это прошлое (ведь оно уже прошло), а только историю, которую мы о нем рассказываем; и рассказываем мы эту историю средствами, доступными нам сегодня, а не языком прошлого; и пишем мы эту историю для нашего настоящего, а не для прошлого, которое безразлично к нашему нынешнему представлению о нем558. Таким образом, историография (хочется надеяться) устанавливает содержательные связи между вчерашним и сегодняшним днем и, следовательно, обречена на плодотворный анахронизм. Она может быть верной в деталях, и Колумбу не придется искать западный путь в Азию на самолете, но анахроничная суть самой затеи все равно сохранится.

Важно подчеркнуть, что такое понимание ни в коем случае не означает признания поражения, но формулирует историко- и теоретико-познавательную азбучную истину, трюизм, который, впрочем, не подрывает основ историографической деятельности просто потому, что она всегда только и велась при таких условиях. Но это также не мандат на произвол историографии, в которой якобы можно делать все что угодно, потому что она всегда так или иначе была анахроничной. Речь идет, скорее, о том, чтобы избавить анахронизм от дурного ореола, чтобы использовать его для продуктивных историко-теоретических дискуссий.

Тогда этот структурный анахронизм перестанет быть тривиальным, как считает Карлос Шпёрхазе559. С точки зрения исторической теории тривиальным является наблюдение, что историография per se анахронична (даже если я не совсем уверен в тривиальности историографической практики), но не сами выводы, которые можно из него сделать. Они не столько взывают к историографической честности и хронологической точности (ибо это действительно было бы тривиально), сколько затрагивают вопрос о понятиях времени, которые лежат в основе определения анахронизма.

Анахронизм неизбежен в культуре, которая посвятила себя изучению собственной историзации, придает основополагающую ценность собственной истории, постоянно оценивает текущие события с точки зрения их исторической ценности, постоянно занята созданием «собственной» истории и, помимо прочего, помечает датами все явления, поскольку в такой культуре все, что датируется, в итоге неизбежно становится анахронизмом. Историческая печать ставится на всем – и все, что пережило сегодняшний день, завтра станет свидетелем и свидетельством прошлого, неизбежно кажущегося выпавшим из времени560. Что же делать? Признать, что не может быть иной историографии, кроме анахроничной561.

Эту неизбежность анахронизма можно понимать и как предостережение исследовательницам и исследователям истории – не стоит поддаваться соблазну натурализовать собственные конструкты. Такая опасность существует, например, в отношении научно-исторических концепций эпох, которые чреваты анахронизмами. Нередко постулируется единство между эпохой (воссозданной уже ретроспективно) и образом жизни и мышления, поведением людей, живших в эту «эпоху» (о которой они и не подозревали). Таким образом, вопрос заключается в том, верен ли с историко-теоретической точки зрения (и не только применительно