Читать «По эту сторону истории. В защиту другой историографии» онлайн

отделены от описаний, в которых они отражаются. Бруно Латур назвал этот процесс циркулирующей референцией598, сложным сцеплением отдельных компонентов и этапов трансформации, позволяющим связать строительный чертеж со зданием, расписание – с прибывающим поездом, а офицерский рапорт – с ходом битвы, произошедшей 200 лет назад. Однако эта циркулирующая референция раскрывает также, почему утверждение, что материал из прошлого нельзя путать с самим прошлым, не равносильно признанию поражения. Этот материал просто содержит самые древние из существующих описаний этого прошлого, на основе которых мы, в свою очередь, можем составлять новые описания. Таким образом, мы можем присоединиться к существующим цепочкам референции, в которых каждая референция сопровождается скачком, разрывом, изменением. Описание действительности всегда должно сохранять достаточно сходства с референтом, чтобы референция была успешной, но при этом должно претерпеть достаточно изменений, чтобы то, что описывается, перешло в иное агрегатное состояние.

Это можно пояснить на примере медиума, который до сих пор считают наиболее надежной гарантией исторической достоверности и истины. Фотография неопровержимо доказывает, что в момент съемки в той точке мира, которая находится перед объективом, произошло именно то, что произошло (если только изображение не подверглось манипуляциям или фальсификации). И хотя в большинстве случаев не приходится сомневаться в том, что этот человек находился в этом месте в это время и выглядел именно так599, было бы фатальной ошибкой путать это изображение с прошлым. Между фотографическим описанием прошлого и самим событием прошлого зияет пропасть – пропасть, которая тут же трансформируется фотографией в конкретное отношение. Почему фотографию нельзя путать с запечатленным прошлым? Потому что она, например, останавливает движение и «замораживает» изменения во времени, создавая тем самым нечто в высшей степени «недостоверное». Потому что фотография отсекает контексты запечатленной ситуации, чтобы вписать изображение и, соответственно, действительность из прошлого в новые контексты. Это заходит порой так далеко, что первоначальные контексты полностью утрачиваются и, неизбежно, полностью «переосмысливаются» созерцателем изображения. То, что фотографию не следует путать с изображенной реальностью, объясняется, таким образом, не столько необоснованными сомнениями в том, существовала ли изображенная ситуация на самом деле, сколько дистанцией между сфотографированной ситуацией и, соответственно, ситуацией настоящей600.

Любая фотография тем самым показывает, почему и как мы можем ссылаться на прошлое, даже если ссылаться не на что. Именно потому, что нам оставили фотографию, мы знаем, чего именно мы не знаем об этом прошлом: слова, движения, запахи, то, что предшествовало кадру и последовало за ним, – все утрачено. И хотя мы не можем напрямую обратиться к запечатленному фотокамерой прошлому, мы можем обратиться к нему с помощью фотографии, поскольку делаем изображение частью современного описания прошлого и тем самым признаем, что это прошлое больше не может быть отделено от описания, которое мы сейчас создаем.

Поэтому историография должна стать более поверхностной. Она должна придать сохранившимся материалам намного больший вес, чем это принято. Ведь исторический материал, будь то тексты, изображения, артефакты, звукозапись или снятые кадры, – это не просто необходимый носитель информации, сквозь поверхность которого нужно проникнуть, чтобы получить доступ к содержанию прошлого. Напротив, именно своей поверхностностью, своим материальным присутствием этот материал снабжает настоящее хроноференциями. Старые здания, искусно оформленные грамоты или пейзажная живопись не просто транслируют сообщения из прежних времен в настоящее, но активно участвуют в создании – или пресечении – отношений с отсутствующими временами.

Властные отношения

Намеренно сохранять, архивировать и музеефицировать этот унаследованный материал, устанавливая хроноференции, а не просто иметь его на руках в силу случайных обстоятельств, – решение отнюдь не само собой разумеющееся и уж тем более не строго необходимое. Скорее, это следствие сложившихся отношений между присутствующе-отсутствующими временами, которые давно минули и называются в соответствующих культурах «историей». Не обязательно заниматься организацией хроноференциальных отношений, которые функционируют в форме собирательного единичного «история». Но если мы все же решимся, это повлечет за собой множество далекоидущих последствий.

Это не только приводит к парадоксальной ситуации, когда современная структура хроноференций функционирует в соответствии с давно принятыми критериями, но и к осознанию того факта, что хроноференции не могут быть выбраны или изменены по нашему усмотрению. Даже если теоретически существует почти бесконечное число вариантов связи присутствующего времени с отсутствующими временами, лишь крайне малое число хроноференций действительно существует постоянно. Достаточно взглянуть, например, на ограниченное число моделей эпох, которые утвердились в западноевропейском контексте (учение священной истории о шести возрастах мира, учение о четырех царствах, триада эпох) и которые, закрепившись, сохраняли (и продолжают сохранять) актуальность в течение нескольких столетий. Таким образом, хроноференции суть не просто милые забавы с различными временны́ми моделями. Поскольку вопросы темпоральности в основе своей связаны с властью, поскольку они показывают обществу, откуда оно пришло и куда намерено двигаться в будущем, хроноференции – и это их третий признак – неизбежно следует понимать как властно-дискурсивные формации. Например, решение жить в линейной, гомогенной и универсальной модели времени вовсе не является ни естественным, ни необходимым, а представляет собой результат определенного хроноференциального намерения.

И именно эта линейная, гомогенная и универсальная по своему замыслу модель времени и истории, западноевропейская по происхождению, демонстрирует парадоксальный эффект, который оказывают хроноференции как властно-дискурсивные формации. Ведь хроноференции – это решения, благодаря которым в центр ставится именно это (а не иное) временно́е отношение, и именно таким (а не иным) образом. Даже если всякое настоящее занято тем, что конструирует для себя эти хроноференции, всякое настоящее не может избавиться от фатального ощущения, что оно вольно принимать лишь те решения, что уже давно приняты. Поэтому непросто отказаться от линейной, однородной и универсальной модели времени и истории и принять вместо нее другую, поскольку это затронет самые основания, на которых зиждется общество.

Подобно тому как всякое настоящее всегда уже интегрировано в давно установившиеся хроноференции, всякое настоящее всегда занято конструированием новых хроноференций, которые раскроются во всей своей продуктивности лишь в будущих контекстах. Любая политическая дискуссия, где бы она ни велась, всегда и неизбежно содержит определенные хроноференциальные компоненты. Речь всегда идет о выборе: на какое прошлое мы намерены сослаться, от какого прошлого хотим как можно сильнее дистанцироваться и какое будущее намерены сформировать. При этом следует отдавать себе отчет в том, что предмет обсуждения, все эти будущие и прошлые, существуют только в настоящем как присутствующе-отсутствующие времена.

Дебаты об изменениях климата – хороший пример ситуации, когда оспариваются определенные хроноференции и встает вопрос о том, на какое прошлое и будущее следует ссылаться – и какое властное влияние оказывает то или иное решение. Ведь вопрос о том, следует ли рассматривать текущие климатические изменения как нормальные отклонения в долгой истории климата или как антропогенную аномалию, не имеющую исторического прецедента, оказывает значительное влияние на решения, которые принимаются – или не принимаются – с оглядкой на прогнозируемое будущее.

Даже если линейная модель истории предстает чрезвычайно продуктивным соотношением времен, одна из задач исторической теории – показать эту модель такой, какая она есть, а именно как хроноференцию, как определенный способ связи присутствующего и отсутствующего времен друг с другом, который сам по себе отнюдь не безальтернативен. Последствия, особенно глобальные, этой влиятельной хроноференции ощутимы повсюду. И вместе с тем с недавних пор стало ощутимо, что эта доминирующая на Западе универсалистская хроноференция не без причин подвергается сомнению. В рамках постколониальной дискуссии именно эта хроноференция не только ставится под вопрос, но и критикуется в самих своих основаниях. Таким образом, речь идет уже не о создании альтернативных историй, а о разработке альтернатив «истории», то есть совершенно