Читать «По эту сторону истории. В защиту другой историографии» онлайн

При этом важную роль играют культурно различающиеся версии «истории», в которых другие прошлые рассматриваются как образцовые или достойные забвения. Таким образом, хроноференции еще раз указывают на то, что идея «истории» в том виде, в каком она сложилась в так называемом западном мире, то есть идея этого как бы всеобъемлющего собирательного единичного, является лишь одним из возможных способов обращения с отсутствующими временами (хотя и утвердившимся в качестве доминирующего в мире, не в последнюю очередь благодаря колониальной политике). Но были и есть и другие способы обращения с отсутствующими временами. Например, можно вообще отказаться от попыток иметь дело с такой «историей».

Теоретические и методологические следствия этого ощутимы давно, самое позднее – с момента осознания, что «всеобщая история» больше не существует. Ни политика, ни общество, ни экономика, ни культура больше не могут рассматриваться в качестве «подлинного» двигателя исторических перемен. И уж точно они не могут быть таковыми, если понимать их исключительно в рамках западных стандартов. Множество теоретических и методологических подходов и многочисленные локальные истории, появившиеся в последние десятилетия (от гендерной истории и исторической антропологии до Animal Studies и Digital), по крайней мере, указывают на то, насколько разнообразны возможности индивидов и обществ темпорально воспринимать свой мир и обустраиваться в нем. И это только те подходы, которые варьируются в рамках сложившегося собирательного единичного истории. Кроме того, следует серьезно отнестись и к моделированию времени, которое не имеет ничего общего с такой формой «истории», но очень эффективно в хроноференциальном отношении, поскольку содержит, например, религиозную, мистическую, фантастическую, художественную, природную, потустороннюю и многие другие формы временно́го опыта, которые, во всяком случае, не подчиняются часовому и календарному времени.

Но не является ли это разнообразие, кажущееся на первый взгляд выигрышем, в конце концов, проигрышем? Не является ли разговор о плюритемпоральности шагом назад по сравнению с претензией на «всеобщую историю», с ее просветительскими амбициями, или как минимум еще одним шагом в направлении постидеологического произвола?

Можно было бы рассматривать это и так – но только если с самого начала нормативно установить, что может существовать лишь одна форма Просвещения (которая, конечно, не случайно отражает точку зрения белого западного мужчины), наряду с которой невозможны никакие другие формы эмансипации (которые в таком случае также обозначались бы как нечто иное, чем «просвещение»). Можно было бы рассматривать это подобным образом, если также нормативно определить, что «просвещение» не должно быть возможностью наряду с другими, что оно не должно быть представлено как предложение, но должно быть навязано как требование606.

Отстаивать же плюритемпоральность, напротив, означает педалировать критический и эмансипаторный ресурс занятий историей – а это, по сути, включает и самокритику, и эмансипацию от собственных позиций. Указание на плюритемпоральность подразумевает не в последнюю очередь послание о том, что никакая форма соединения присутствующих и отсутствующих времен не является самоочевидной или безусловно необходимой, но что это вопрос хроноференций, которые были установлены определенными группами в определенное время и с определенными целями. И тем не менее эти хроноференции могут быть изменены.

Такая позиция может вызвать тревогу и неуверенность, поскольку подрывает предполагаемую определенность и ставит под сомнение старые добрые воззрения. Но основную задачу занятий историей я хотел бы видеть именно в этом: не закреплять мнимо однозначные позиции, а демонстрировать их историческую контингентность. Задача историографии – подрывать идентичности и способствовать дезориентации, потому что ни одно явление не может претендовать на отстраненность от времени благодаря перестраховке прошлым. Занятия историей не служат подтверждением тезиса «Так оно и есть!», а, скорее, помогают сформулировать вопрос «Так ли это?». И эта форма неопределенности и дезориентации не может остановиться на самой «истории». Историк должен быть готов выбить у себя почву из-под ног.

После линейности

Эта неуверенность, которая всегда есть и неуверенность в себе, вынуждена искать новые формы выражения. Шестая, и пока что последняя, характеристика хроноференций заключается в том, что они разрушают линейность стандартизированных историографических репрезентаций. Ведь даже этот линейный способ историографической репрезентации, который цепляется за хронологию для обоснования исторической каузальности, порождает парадоксальную ситуацию. Строго говоря, линейно-хронологическая форма повествования не является линейно-хронологической. Она также отталкивается от настоящего, чтобы совершить скачок (основываясь на воображении и материальности) в некое прошлое, признанное значимым. Только после этого скачка она может вернуться линейным путем в настоящее. Таким образом, эта форма репрезентации – скорее игра в пинг-понг, чем линия. А наше повседневное столкновение с присутствующими и отсутствующими временами учит нас, что хроноференции, в которых мы живем, обычно гораздо сложнее и запутаннее, чем предполагает линейная модель.

Для этого достаточно провести небольшое самонаблюдение. Как насчет того, чтобы зафиксировать в дневнике те временны́е отношения, с которыми вы сталкиваетесь в течение дня? Они начинаются с утренних новостей, в которых пестрым хороводом проносятся истории о прошлом и прогнозы на будущее; продолжаются, когда вы гуляете по городу, где здания, построенные в разные века, отстоят всего на нескольких метров друг от друга; они играют роль в вашей ежедневной работе, когда события, произошедшие годы или десятилетия назад, все еще актуальны, или необходимо спланировать следующие шаги в развитии; и все еще заканчиваются, когда вы проводите вечер за чтением романа XIX века, просмотром фильма 1970‑х годов или размышляете о финансовом благополучии своих детей, чтобы увереннее смотреть в будущее. Мы постоянно сталкиваемся с подобными хроноференциями как с чем-то само собой разумеющимся, причем многие из них не вторгаются в нашу жизнь бесцеремонно, а протекают едва заметно, в фоновом режиме. Даже если временна́я линейность играет важную роль в нашей повседневной жизни, потому что события не развиваются вспять и мы подчиняемся второму закону термодинамики, потому что все мы стареем и не в силах избежать смерти – даже если этот опыт временно́й линейности невозможно переоценить, все-таки как культурные существа мы живем в гораздо большем количестве темпоральностей и ввергнуты в гораздо более сложные временны́е отношения, чем исключительно линейные. И если учесть хроноференции не только в повседневной индивидуальной жизни, но и экстраполировать их на огромные сообщества, то в итоге возникает почти пугающий вихрь темпоральных связей.

Ни одна форма репрезентации не является достаточно отточенной и совершенной, чтобы изобразить эту сложность. Но следует хотя бы попытаться найти формы, которые могли бы в какой-то мере соответствовать этой хроноференциальной сложности. В историографии довольно редко используют познавательные возможности формальных экспериментов. Чаще всего для хронологического упорядочения путаницы служит линейная форма репрезентации, хотя временна́я последовательность – всего лишь один из способов оперирования временем. Вездесущие переплетения и связи прошлого, настоящего и будущего (и других времен) показывают, что одной линейностью здесь не обойтись. Такая «наука о времени», как метеорология, занимается в настоящем разработкой моделей и прогнозов на будущее, основанных на агрегированных данных из прошлого. Однако эти прогнозы, эти версии присутствующего будущего, в свою очередь, влияют на настоящее (поскольку оно пытается приспособиться к прогнозу), а также на прошлое, к которому теперь, коль скоро отношения между настоящим и будущим изменились, можно обращать новые вопросы607. Здесь вряд ли можно усмотреть хронологически-линейную строгость, речь идет, скорее, о сложной, взаимосвязанной структуре отсылок.

Таким образом, историческая наука нуждается в новых формах историографии. Образцы таковой можно найти не столько в академической, сколько в художественной сфере. Роман Курта Воннегута «Бойня номер 5», фильм Кристофера Нолана Memento или архитектурная концепция Рема Колхааса ChronoCaos608 суть не просто причудливые игры с временны́ми отношениями, а конкретные формы того, как люди живут со временем и временами – и как эти формы могут быть выражены вне линейной модели.

Облачная темпоральность

Хроноференции – важнейшие компоненты цайтшафта, который