Читать «По эту сторону истории. В защиту другой историографии» онлайн

иных форм хроноференциальных отсылок601.

Какое из настоящих?

Если речь идет не просто об альтернативных историях, а о действительных альтернативах «истории», то решение вряд ли сводится к созданию другой версии прошлого. В этом случае придется кардинально изменить саму конструкцию, связывающую разные времена. Понятие хроноференций призвано предложить не только аналитическое, но и продуктивное решение благодаря, в частности, четвертому свойству – настоящему отводится конституирующая роль в соотношении времен – и не только настоящего в смысле существующего сейчас, но и всех настоящих, то есть прошлых, современных и будущих. Это позволяет нам дистанцироваться от линеарного представления об историческом течении времени, чтобы вместо этого сосредоточиться на существующих, и отнюдь не только линейных, связях между разными временами, которые всякий раз заново устанавливаются в каждом настоящем. Сформулируем это еще раз в виде парадокса: настоящее – это не условный конец прошлого, это постоянно обновляющееся начало прошлого (и будущего)602.

Понимание историографии как деятельности, ориентированной на настоящее, поначалу не особенно удивляет. В конце концов, азы исторической деятельности гласят о том, что вопросы к прошлому (равно как к будущему) можно задать только из настоящего. Но роль настоящего в контексте хроноференций означает нечто другое. Если обычно говорят о том, что всякое настоящее задает свои вопросы прошлому, то это значит, что данное настоящее встроено в линейную последовательность времен. Однако в рамках хроноференциального понимания настоящего, напротив, различие между прошлым и будущим устанавливается заново в каждом новом настоящем603.

О каком настоящем при этом идет речь? Настоящее больше не является той тонкой мембраной, что натянута между прошлым и будущим. Настоящее также не является просто точкой перехода, в которой, согласно линейному пониманию времени, будущее превращается в прошлое. В хроноференциальном аспекте настоящее понимается, скорее, как узел, как место во времени, где организуются отношения присутствующе-отсутствующих времен. Протяженность этого настоящего может существенно варьироваться и зависит в основном от хроноференций, которые устанавливаются в каждом конкретном случае.

Поэтому настоящее следует понимать как временну́ю связь, в которой события все еще доступны. Настоящее – это место во времени, где вещи еще обратимы. Только когда явления становятся необратимыми как прошлое или когда следует предположить, что на них еще нельзя повлиять как на будущее, они изымаются из настоящего. Но даже если явления стали частью прошлого или рассматриваются как все еще предстоящие, это не означает, что они должны навсегда окостеневать в этих отсутствующих временах. Они могут снова и снова поднимать голову как мнимые призраки прошлого. И тогда не стоит удивляться, почему такие явления, как национализм, фашизм или религиозный фундаментализм, которые, как нам думалось, давно изжиты и остались позади, могут снова стать актуальными: потому что их можно вернуть в настоящее с помощью другой разновидности хроноференции.

Авиабомба времен Второй мировой войны может еще раз наглядно показать, с каким пониманием настоящего мы здесь имеем дело и какие хроноференции задействованы. Например, бомба, сброшенная на город летом 1943 года, но не взорвавшаяся, довольно быстро исчезла из настоящего (к облегчению жертв бомбардировок), утратила значение и была погребена в двух смыслах. Однако именно эта бомба может стать частью настоящего в 2018 году и вновь вернуть актуальность событиям 1943 года. И эта бомба «присутствует» не только потому, что тысячи людей приходится эвакуировать из своих домов, городская жизнь на весь день парализована, а саперы и специалисты вынуждены приступать к выполнению опасной миссии. Эта бомба присутствует и потому, что она, к примеру, демонстрирует, как воздушная война до сих пор запечатлена в облике многих городов, а в более общем смысле делает Вторую мировую войну событием, которое попросту отказывается покидать настоящее.

Но если это так, то историческая деятельность требует более точного понимания настоящего. Оно до сих пор не сформулировано, более того, «настоящее» почти не фигурирует в качестве релевантного понятия в исторических дискуссиях604. Перед исторической теорией стоит серьезная задача, поскольку такое определение настоящего может придать историческому исследованию в целом иную социальную и политическую роль. Ему больше не придется видеть свою задачу исключительно в представлении текущих состояний как более или менее последовательных результатов более ранних событий, но придется уделять гораздо больше внимания тому, как настоящее участвует в формировании своих временны́х отношений с прошлым и будущим. Поэтому исследовательницам и исследователям истории придется стать экспертами в области соотношения времен.

Такое понимание настоящего привело бы и к расширению сферы контингентности при работе с отсутствующим временем. Ведь не только будущее чревато контингентностью, поскольку хорошо известно, что мы крайне мало знаем, что оно может предложить. Прошлое тоже становится контингентным, коль скоро оно больше не является надежным местом хранения знаний и завершенных событий, но, напротив, само наделено непредсказуемостью. Ведь в настоящем никогда нельзя быть до конца уверенным, какие отношения и с каким прошлым будут установлены – и какое именно прошлое впервые начнет «быть».

Многовременность

Но если настоящее характеризуется тем, что всегда уже содержит в себе столько других времен, если в нем всегда присутствует столько отсутствующих будущих и прошлых, если оно содержит и другие времена – времена сновидений, передышки, свободное время, остановки, ускорения, повторения, золотые времена, не-времена, – тогда каждое настоящее всегда и неизбежно не-одновременно и не-со-временно самому себе.

Это обстоятельство приводит к следующей, пятой характеристике хроноференций: они характеризуются плюритемпоральностью, или многовременностью. Ибо присутствие множества отсутствующих времен в одном настоящем обусловлено тем, что различные, иногда противоречащие друг другу хроноференции неоднократно устанавливаются параллельно разными обществами. Политические конфликты, в частности, демонстрируют, как хроноференции конкурируют друг с другом. Но можно также и в каждой отдельной жизни наблюдать, как в ней формируются и запечатлеваются хроноференции, которые лишь в некоторой степени совместимы с другими, сосуществующими хроноференциями.

Нельзя сказать, что исторические исследования полностью игнорируют этот факт. Но, как представляется, здесь возникают немалые трудности, особенно на фоне все еще доминирующего линейного и гомогенного представления о времени, неразрывно связанного с собирательным единичным истории. Это обстоятельство рассматривалось нами ранее в свете «одновременности неодновременного», призванной показать, что феномены, относящиеся к разным историческим фазам развития, могут наблюдаться в одно календарное время. Но кто в состоянии определить, что одновременно c сегодняшней действительностью, а что – неодновременно?605

Сохранение или (предполагаемое?) возрождение религий – пример воплощения постулатов неодновременности. В ходе самоопределения обществ, понимающих свое историческое место как результат прогрессирующей секуляризации, сохранение религиозных убеждений неизбежно вызывает сильное раздражение, особенно если оно проявляется в форме фундаментализма. Тогда на ум сразу приходит прилагательное «средневековый»: оно характеризует то, что, казалось бы, не принадлежит «нашему времени», хотя нельзя не заметить при этом, сколь продвинутыми техническими средствами пользуются разные изводы религиозного фундаментализма (независимо от конфессии). Возникает вопрос, что же здесь в самом деле не так: убеждения людей и групп, которые, кажется, принадлежат давно забытому прошлому, или взгляд на историю, предполагающий, по гегелевскому образцу, что рано или поздно все должно подчиниться разуму всемогущей богоподобной истории?

Думаю, уместнее исходить из ситуаций многовременности, в которых конкуренция, а иногда и несовместимость хроноференций составляет повседневную норму. И исторический вызов состоит не столько в том, чтобы определить, какое из этих соединений присутствующих и отсутствующих времен является правильным и уместным, соответствующим всеобщему процессу «истории», сколько в том, чтобы описать параллелизм таких хроноференций и показать, почему именно эти, а не другие, смогли возобладать в конкретном контексте.

Мы вынуждены иметь дело также с политическими силами, конкурирующими друг с другом на рынке хроноференций.