Читать «По эту сторону истории. В защиту другой историографии» онлайн

нуждается в исторической и пространственной конкретизации609. Цайтшафт является не фиксированным пространством (то есть его не следует путать с застывшим пейзажем), а пространством гораздо более подвижным, динамичным и гибким. Если бы для выражения цайтшафта потребовалась метафора, наиболее подходящим наглядным образом было бы облако. Ведь, как и облака, цайтшафты отличаются многообразной динамикой: их нельзя постичь в точных и окончательных очертаниях, они подвержены извне, как единое целое, постоянным изменениям и движению, а кроме того, бесконечно переменчивы изнутри. Как облако во всей его сложности не поддается описанию, даже если бы удалось его на время заморозить, так невозможно детально вникнуть в суть цайтшафта. Поскольку не только каждый человек в любой момент может быть по-разному связан с различными прошлыми и будущими, но и для всех одушевленных (нечеловеческих) существ и неодушевленных вещей важны соотношения времен, с которыми мы имеем дело, мы фактически сталкиваемся в каждую секунду жизни с такой гиперсложной ситуацией – мириадами временностей, что было бы полнейшей иллюзией пытаться описать их во всех разветвлениях. Но это не означает обратного – что она совершенно неописуема. Даже если молекулярная структура облака не может быть описана полностью и всесторонне, мы все равно в силах составить о нем представление. Точно так же, хотя цайтшафт невозможно описать досконально, он не остается по этой причине непрозрачным.

Во многих отношениях такой цайтшафт, состоящий из бесчисленных хроноференций, может функционировать без всяких проблем, ведь в повседневной жизни мы почти не замечаем, в какие временны́е отношения вовлечены. И все же не стоит заблуждаться, принимая цайтшафт за приятную и бесконфликтную вещь. Если каждый день в мире где-то обнаруживают неразорвавшуюся бомбу и, хочется надеяться, обезвреживают мину, такое оружие вовсе не игрушка для разглагольствований об исторической теории. Наоборот, это вопрос, который нужно поднимать снова и снова, – вопрос о том, почему люди творят такие вещи друг с другом. Это смертоносные технологии, которые каждый день выполняют свою разрушительную работу, и они созданы и размещены людьми и государствами, взявшими на себя право распоряжаться чужими жизнями.

Однако насилие, применяемое с помощью такого оружия, демонстрирует кроме прочего, что временны́е связи, в которых и с которыми мы живем, не являются ни простыми, ни несущественными. Современные действия могут устанавливать такие хроноференции, последствия которых проявятся, возможно, лишь спустя годы или десятилетия. Точно так же и сегодня нам приходится переживать последствия решений, которые были приняты задолго до нас и от нас не зависят. Поэтому важно не только налаживать отношения с помощью хроноференций, но и брать на себя ответственность – ответственность за тех, кто не может постоять за себя в настоящем, потому что уже умер или еще не родился.

Таким образом, работа с хроноференциями имеет не только аналитические или производственные, но и этические составляющие. Ведь когда в центре внимания хроноференции такого рода, мы должны осознавать, что ответственность за них несут те, кто создал эти временны́е отношения. А это не в последнюю очередь мы сами.

Курорт, пещера, отходы

Карлсбадские хроноференции

Не пустой звук

За пределами Соединенных Штатов вызывают неизменную улыбку эти названия мест, которые никак не ассоциируются с американскими ландшафтами. Их так много, что перечислить все как будто бы неуместные, причудливые топонимы практически невозможно. В Коннектикуте есть свой Берлин, в Вирджинии – Вена, в Огайо – Лондон, а Белфаст перенесен в Пенсильванию. Они даже дали названия фильмам, ставшие чуть ли не нарицательными («Париж, Техас» В. Вендерса). В некоторых случаях основанные в Америке двойники давно превзошли свои европейские прототипы по популярности и органичности восприятия. В случае с Нью-Йорком (когда-то носившим имя Новый Амстердам) или Новым Орлеаном английские или французские образцы едва ли являются первым, что приходит на ум610.

Но почему такой выбор названий кажется со стороны странным? Потому что всемирно известные места явно несообразно связываются с малоизвестными городками или даже деревнями. А еще потому, что явно несообразно соединяются разные времена. С помощью названий своих европейских образцов североамериканские города-подражатели хотели приобщиться к долгой истории Парижа, Лондона или Вены, хотя их собственная история в лучшем случае восходит к XVII веку, а зачастую едва выходит за пределы XIX века. Гейдельберг в штате Миннесота или Копенгаген в штате Нью-Йорк, таким образом, забавны из‑за явной пространственной и временно́й дистанции. Это как цирковой клоун, который смешит детей и взрослых тем, что носит слишком большие ботинки, слишком маленькую шляпу и слишком короткие брюки – и ничего тут не сочетается. Но, возвращаясь к американским топонимам, кто же на самом деле является тут клоуном, а кто – хохочущей публикой? Не смеемся ли мы сами над собой и над своими странными опытами именования?

Однако смех тут же стихает, как только начинаешь понимать колониальную подоплеку этих названий. В этих названиях жестокость, с которой европейские завоеватели сделали так называемый Новый Свет своим, раскрывается во вроде бы поверхностном (ведь речь идет лишь о названиях), но отнюдь не безобидном виде. Этот континент мог казаться «новым» только тем, кто не желал признавать его возраста или вообще отказывался принять его как часть мира, существовавшего и прежде611. Но если все здесь как будто бы было новым, то и создание этого мира можно было начать (почти) с нуля. Поэтому, подобно Адаму, европейские завоеватели поставили перед собой задачу дать новые имена местам, вещам, растениям, животным и людям, ибо так, как они были названы, им и следовало называться и такими следовало быть (Быт. 2:19–20)612. Например, когда мы слышим о Сан-Франциско, вероятно, нам приходит на ум святой Франциск Ассизский, в памяти всплывают также традиции Ветхого Завета, глубоко укоренившиеся в иудео-христианских культурах. Но мы должны вспомнить также о гораздо более древнем заселении этого региона племенем мувекма олоне – хотя как раз эти ассоциации обычно не играют роли. Это явно не пустой звук – в подобных именах сходятся весьма отдаленные времена.

Однако благодаря именованию, этому квазибожественному акту, происходит не просто превращение чужого в нечто знакомое. Гораздо важнее то, что ранее не существующее обретает действительность. То, что впервые названо, при-сваивается и пре-существляется. Вот почему так важно придать этому при-своению и пре-существлению медиальную основу. Именно поэтому названное становится и остается реальным только в том случае, если его можно взять с собой домой в виде карт, путевых заметок, фотографий и множества других описаний и иллюстраций613.

Когда Зигмунд Фрейд в книге «Тотем и табу» утверждает, что «примитив» (которого он протащил в свой текст безо всяких кавычек) верит в свою власть над вещью, если знает ее имя, это доказывает, насколько «примитивными» были – и, вероятно, остаются – европейские культуры614.

И по сей день Америку можно считать топонимическим празднеством, который европейцы беззастенчиво справляли на втором своем континенте. Конечно, некоторые названия, принадлежавшие коренным народам, сохранились в адаптированном виде. Но, в общем и целом, следует сказать, европейские завоеватели рассматривали Америку как топонимическую tabula rasa, белое пятно на карте, которое предстояло заполнить бесконечной цепью речевых актов и тем самым дать ей жизнь.

Акт именования – один из множества способов отследить хроноференции. Они могут быть очень давними и транслировать определенное содержание на протяжении веков, а порой и тысячелетий, но переименования могут использоваться также для отсылки к другим временам (пространствам, людям), которые принято считать образцовыми, что и демонстрируют ситуации колонизации или политические перевороты. Кроме того, хроноференции могут принимать самые разнообразные формы. Места или города являются хроноференциями (достаточно вспомнить Иерусалим или Рим), поскольку в них наслаиваются