Читать «По эту сторону истории. В защиту другой историографии» онлайн

связи между временностью в этом мире и вечностью за его пределами636.

Однако это не означает, что мескалеро пребывали в ловушке вневременного презентизма и жили в настоящем вне истории637. Просто их хроноференции организованы по-другому. Они, разумеется, отсылают к другим временам, но не к отсутствующим – в духе историзирующей логики638. Поэтому я против того, чтобы понятие хроноференции сводилось только к соотнесенности между прошлым, настоящим и будущим. Мифические времена мескалеро, времена сновидений и вечностей, повторения, ускорения, остановки и множество других времен, которые можно найти в необозримой бесконечности (верно, бесконечность – тоже одно из времен) в различных культурах – все эти воплощения временности должны быть собраны вместе под знаком хроноференции.

Без такого понимания хроноференций существенные элементы космологии мескалеро остались бы непонятыми, ведь в этом мировоззрении материальное и духовное представляют собой две отдельные формы существования. Материальный мир является лишь зеркальным отражением духовного и всего лишь отблеском потустороннего. Тем самым кажущаяся объективно данной реальность предстает иллюзией, а духовный мир – действительностью. Мескалеро способны вступать в контакт с этим действительным миром двумя способами. Либо они претерпевают метаморфозу, чтобы оказаться по ту сторону отраженного мира, либо отправляются в места, где эти два мира перетекают друг в друга, например поднимаются в горы639, к водным источникам или в пещеры640.

Пещера

Пещеру, даже целую систему пещер, можно найти в 30 километрах к юго-западу от Карлсбада в горах Гваделупы. Если Карлсбад и известен за пределами Нью-Мексико, то в основном благодаря впечатляющим Карлсбадским пещерам, которые частично открыты для посещения. Они играют особую роль в самоидентичности города. В 1923 году они были объявлены американским национальным памятником, с 1995 года включены в список Всемирного наследия ЮНЕСКО и являются бесспорной туристической достопримечательностью этой местности.

Таким образом, Карлсбадские пещеры по-своему обеспечивают важнейшее свойство исторической деятельности, а именно способствуют идентификации (идентификации, в итоге которой, в случае удачи, может даже возникнуть идентичность). То, что историческая деятельность связана с усилиями идентификации, наглядно проявляется в якобы второстепенных атрибутах – в использовании притяжательных местоимений, которые, например, обозначают не просто «историю», а «мою историю», «нашу историю» или «собственную историю». Последнее легко переносится на большие группы, на «воображаемые сообщества» (imagined communities), как их назвал Бенедикт Андерсон641, которым такая «собственная история» нужна прежде всего для того, чтобы стать тем, чем они якобы всегда были: сообществом, народом, нацией.

То, насколько малоочевидным является этот процесс идентификации, становится ясным, когда он просто не срабатывает – или когда от него уклоняются. Роман Макса Фриша «Штиллер» – история такого уклонения. Книга стала столь известной и успешной не в последнюю очередь потому, что ее первая фраза, одна из самых знаменитых первых фраз в истории немецкоязычной литературы, сбивает с толку и нарушает ожидания, заложенные в названии книги: «Я не Штиллер».

Но этот Штиллер, не желающий быть Штиллером, тоже не никто, не Немо – он использует имя, личную идентичность и историю, которые не принимаются окружающими (за исключением тюремного охранника Кнобеля). Он называет себя Джеймсом Ларкином Уайтом, родом из США, и утверждает, что, помимо прочего, совершил несколько убийств.

Поможет ли идентификация – Штиллера, Фриша, романа, истории, чего бы то ни было, – если удастся установить, что Джеймс Ларкин Уайт выдуман лишь наполовину? В 1951–1952 годах Макс Фриш путешествовал по США и Мексике642. Не преминул он также посетить Карлсбадские пещеры. Эта система пещер была якобы открыта ковбоем из Карлсбада по имени Джеймс Ларкин Уайт и таким образом стала идентифицируемой частью не только региональной, но и национальной «истории».

Почему Фриш выбрал именно это имя для своего не-Штиллера? Возможно, потому, что имя Джим Уайт выглядит настолько космополитично, насколько это вообще возможно для уклоняющегося от личной идентичности. Возможно, потому, что Уайт как фамилия означает чистый лист, на котором при желании можно написать новую биографию. Но, возможно, и потому, что рассказ об исторически достоверном Джеймсе Ларкине Уайте из Карлсбада в Нью-Мексико, с подтвержденными датами рождения и смерти (11 июля 1881 – 26 апреля 1946), настолько вдохновил швейцарского архитектора и писателя, что он просто не мог пройти мимо. По крайней мере, он включил некоторые детали биографии подлинного, исторического Уайта в тюремную исповедь своего не-Штиллера – особенно в части повествования о поиске пещеры643.

Отец исторического Джеймса Ларкина Уайта был одним из тех, кто откликнулся на вербовку основателей нового города Эдди. Он купил здесь участок, когда его сыну было десять лет – и когда Карлсбад еще назывался Эдди. Юный Джим Уайт твердо решил стать ковбоем, поэтому прогуливал школу. (Когда позже в книге «Собственная история Джима Уайта»644, вышедшей в 1932 году, он будет рассказывать историю своей жизни, прежде всего историю открытия пещер, ему придется прибегнуть к помощи «литературного негра», Фрэнка Эрнеста Николсона, поскольку его собственные навыки письма остались самыми примитивными.) Отец уступил его желанию. По-видимому, он нашел пещеры еще в 1898 году в возрасте 15 или 16 лет, хотя часто в качестве времени открытия называют 1901 год. Внимание юного Джима Уайта к пещере привлекло огромное количество летучих мышей, которые и по сей день устраивают здесь свои гнездовья. Уайт исследовал пещеру несколько раз, в том числе вместе с 15-летним мальчиком-мексиканцем, с которым он, как говорят, путешествовал туда в течение трех дней (Фриш тоже упоминает эту экспедицию в своем романе). Но именно этому помощнику и со-открывателю было отказано в том, что так важно для формирования истории: в идентичности. Его имя до сих пор неизвестно, Джим Уайт не передал его или, возможно, не знал его сам, потому что, возможно, знал мальчика только по прозвищам, которые известны и сегодня: Мучачо (Мальчик), Кид (Малыш) или Потхед (Горшок)645.

Примерно такова идентифицируемая история «открытия» пещеры, не ждавшей своего открытия. Эта история повторяется без конца и по сей день, потому что истории нужно начало, спусковой крючок – хотя никто не может точно сказать, с чего же в самом деле она началась. Кстати, сам Джеймс Ларкин Уайт никогда не утверждал, что первым обнаружил пещеру. За него это сделали другие, и не в последнюю очередь затем, чтобы Карлсбадские пещеры пользовались туристическим успехом. Он не очень-то сопротивлялся этому присвоения. Но есть сведения, что поселенцы в районе Карлсбада знали о пещере с 1880‑х годов – знали, где вход, спускались туда и, самое главное, добывали и продавали гуано летучих мышей в качестве удобрения646. Но историю ковбоя Джима Уайта рассказать гораздо проще, она всегда рассказывалась и слушалась лучше, и давала больше возможностей для идентификации.

История возможного или действительного «открытия» Карлсбадских пещер однозначна лишь до тех пор, пока не присмотришься к ней более пристально. Но именно благодаря таким упрощениям и популяризации, а также с помощью таких фигур, как Джим Уайт, создаются хроноференции, с помощью которых можно установить якобы четкие отсылки к прошлому – хотя такие отсылки зачастую служат для того, чтобы приукрасить реальную сложность и запутанность наших отношений с отсутствующими временами647.

«Подлинная» история «фактического» открытия Карлсбадских пещер, которые вовсе не обязательно было открывать, даже не столь важна, поскольку речь здесь идет о совершенно иных временны́х отношениях: о вдохновленности пещерами, о спуске в глубины, который является не только спуском в недра земли (даже если к этим недрам приближаешься лишь едва), но и, прежде всего, путешествием во времени. Здесь вы оставляете позади – в двойном смысле – эту столь поверхностную историю человечества и внезапно сталкиваетесь с временны́ми измерениями совершенно иного масштаба.